Петров тут выражался не обыкновенно, и тема была также необыкновенная. И в манере его, и в поведении, безусловно, наблюдались значительные особенности. Петров будто втягивал в себя собеседника, и какие бы нелепые вещи он ни говорил, ему хотелось верить. И еще. — У него были удивительные глаза. Глубоко голубые. Они смотрели доверчиво, по-детски, словно разверзаясь перед смотрящим. Зрачки их — широкие, глубокие — словно еще более расширялись и углублялись и приглашали уйти в них и напрямую погрузиться в тот неожиданный, широкий мир, который был за этими зрачками, и этот мир, казалось, напрямую действовал на собеседника, без лишних слов. Глаза-то обаятельные. Какой-то зеленоватый, многозначный мир с нависающими там и тут узорами, напоминающими бахрому, с чем-то находящимся в центре него и похожим на бескрайнюю зеленоватую воду, мерещился Майкову за этими глазами. Мир колыхался. То приближаясь, то удаляясь от сознания, но, бесспорно, действовал обладая магнетическим обаянием.
— Я, собственно, о совершенно простенькой штучке, — продолжал Петров свою мысль. — Сейчас поясню. Есть вот пункт А и пункт Б. Вот тут, — он показал на свой лоб, — и вот тут — он перевел палец на висок. — Тут и тут эти пункты. Вот в пункте А у вас находится, в своеобразном, конечно, не совсем реальном виде, один мир. Одна Вселенная. Предположим, совершенно счастливая и радостная. Просто — рай: и горы там, и долины, и все возможные наслаждения, и радости, и красоты, и бездны любви, и все такое прочее. Все это запрятано тут в пустяковом объеме. Ведь, наверное, может тут быть такое? Вполне может. А рядом, в другом пункте — мир уже полностью отличный. В нем все иное. Миры, так сказать, антиподы. От одного до другого рукой подать. Расстояние между ними, ну, миллиметр. Микрон. Пустяк. По логике вещей, чтобы шагнуть из одного мира в другой, немного-то и нужно. Мы и шагаем. Но не так, совсем не так, как можно было бы, а совершенно по-другому. Вот ведь в чем фокус! Казалось бы — перейди этот жалкий миллиметр. И все. Ан нет, мы не переходим, а делаем вещь полностью противоположную. Исключительно глупую, не рациональную. Мы идем в обход. Мы ошибаемся, заходим черт-те куда, возвращаемся, петляем, мучаемся из-за того, из-за чего и мучиться-то и не стоило бы ничуть, и петляем, и петляем, — он чертил по столу петляющую линию, которая, по его мнению, вела из пункта А в пункт Б. — Мы путь этот между двумя точками на всю жизнь растягиваем. И наслаждение от этого хотим получить. Вот ведь чудо! А можно ведь просто, — Петров заговорщически подмигнул.
— Как же это? — спросил Майков.
— А напрямик, чтобы перегородки между двумя этими центрами сломать, разрушить, чтобы слились они воедино, — произнес он полузагадочную фразу. — А перегородки — это так, пустяки, тайны. А что такое тайна? Это, по-моему, перегородка и есть. Так сломайте перегородку, расширьте себя. И вы путь этот пройдете, только без петляний, и без лишних мук, и без всего такого, о чем я только что говорил. Только обычно в жизни так не выходит. Потому что путь для чего-то нужен. Сама жизнь — путь. Но все чаще мне кажется, что пункт А и пункт Б, мир выхода и мир прихода, хорошо кому-то известны. Не задумывались?
— Я никогда об этом не думал.
— И я вот тоже. Теперь только стал подумывать.
— Так значит, вы предполагаете?..
— Я предполагаю, что если вы в себя всмотритесь, то никакой тайны и не увидите, абсолютно. Упадут шторы. Все перегородки поломаются, и ясно станет вам, зачем жить, и вообще: жить или не жить! И ясно еще станет, что для этого не нужно вовсе петель жизненных городить, не нужно судьбу испытывать. Что все есть это, в вас. Так вот тут-то, в этом поразительном особняке, мы и учимся, если хотите, эти шторки снимать, из одного пункта в другой без обиняков шагать и стремительно, без страха. И для этого есть тут все возможности.
— Вы имеете в виду людей, которые тут находятся?
— И людей, да скорее не людей, а вообще обстановку. Здесь ведь не только болеют, здесь ведь и кое-что еще есть, — сказал Петров. — Что-то такое, чего нигде, наверное, нет больше. Вы это, наверное, почувствовали. Необычность. Увлекаются тут вопросами совершенно непредвиденными и такими, которыми раньше бы заниматься никто не решился. Вот такие тут творятся тихие дела. Но это у вас еще впереди. Это вам еще предстоит узнать. А вы не печальтесь.
— Отчего же?!
— А вот отчего: даже если с вами случится нечто, на ваш взгляд, и плохое (диагноз нехороший), то вы все равно — не печальтесь. В этом же ничего страшного нет и быть не может. Даже если и умрете.
Владимир Глебович прямо-таки отшатнулся от своего собеседника. Сначала он подумал было, что тот неудачно шутит или же не в себе. Но, присмотревшись, он заметил, что кого-кого, а Петрова в сумасшедшие вырядить трудно. Да и не нужно.
