— Смерть-то и есть наш второй пункт Б, — договорил Петров, — и совсем не обязательно петлять по судьбе, чтобы в него попасть. Вы можете, и все у вас может складываться лучшим образом, и захотеть смерти только потому, что неожиданно для себя самого проникнете безо всякого особенного жизненного пути в этот пункт. Душой. И тогда вам и путь не нужен станет, а проникнуть вы можете просто так, сосредоточением и мыслью. Поверьте, что нет ничего проще.
Как перегородки ваши полетят между пунктами, как мир этот новый в вас окончательно прорежется, так вы все-все поймете.
— Так вы полагаете, — спросил Майков в свою очередь, — что человек может всю жизнь свою в себе же и прочитать и до точности предусмотреть?
— Не то чтобы всю жизнь, а многое, по крайней мере, уход-то свой вы можете увидеть в достаточной степени точно.
— Вы так полагаете?
— Я уверен. Я уже пробовал.
— Что вы пробовали? — испугался Владимир Глебович, — туда?.. (он имел в виду — заглянуть).
— Именно пробовал, поэтому я и говорю обо всем с некоторой уверенностью. И о двух пунктах.
Майков внимательно слушал Петрова. И перед ним мгновенно пронесся удивительный, непроизвольно соткавшийся образ. Он увидел перед собой пространство, заполненное каким-то веществом, не то газом, не то какой-то легкой, струящейся жидкостью. Вещество это было почти незаметно, но чувствовалось, что оно незримо присутствует всюду в раскрывшемся перед Майковым пространстве. И из этого вещества, как-то сами собой, стали ткаться множество мельчайших шариков, которые слипались в длинные нити, круги, в эллипсы, потом эти эллипсы стали соединяться, и Владимир Глебович заметил, что, сложившись, они незаметно перерастают в живые, двигающиеся существа. Существа повисают в пространстве и оживают. Но вот постепенно они начинают исчезать и растворяться в этом же повисшем перед взором Владимира Глебовича Нечто. И снова Оно превращается в реальные существа. Таинственный и печальный образ мгновенно промелькнул перед Майковым, который и предположить-то не мог, как его понимать и толковать, да и некогда было предполагать. Петров продолжал свою беспощадную беседу.
— Так вы дошли до того, второго пункта в своем сознании? — спросил Майков.
— Да.
— И что же?
— Все очень просто. Там очень хорошо. И не нужно петлять, если ты знаешь, что там очень хорошо. Мы ведь петляем по жизни в основном из-за незнания, что за ней.
— Вот как?
— Убежден в этом. Иногда я вижу Там прекрасные леса (я вообще очень люблю леса, густые, синие на рассвете, с душистыми огромными лугами). Иногда я вижу Там, в этом втором пункте, ясное небо. Иногда же — людей. Но они не такие люди, которые есть тут, это не мы с вами. Самый умнейший человек, самый прекраснейший человек, который был на земле, — тень по сравнению с людьми, которые есть Там.
— И это все после смерти? — удивился Майков такому простому решению вопроса.
— Да, конечно, ведь мы с вами об этом и говорим. Люди сейчас просто не способны представить, что Там что-то есть, а Там обязательно есть, если нет, то зачем же жить? Незачем. Если вы в себя заглянете, то это наверняка подметите. Беда в том, что мы очень не развиты, что мы не заглядываем в самих себя.
— Так вы предполагаете, что там, за стеной, такая же жизнь? — воскликнул Майков.
— Я убежден!
— Совершенно такая же жизнь?
— Конечно. И аромат, и впечатление и все, все, что только вы ни представите себе, там продлится и еще украсится. Все станет четче, зримее и прекраснее. А главное — люди превратятся в то, чем они и должны быть на самом деле, что они должны тут быть. Не верится?
— Как вам сказать… Не совсем. Это так необычно. А у вас в это просто вера? Или же есть факты?
— Молодой человек, — сказал Петров укоризненно, — какие тут могут быть факты. Никаких. Вы же не будете веру-то отрицать? Нет?
— Нет, не буду.
— Ну, вот и отлично. А когда вы поймете, что только там и может начаться настоящая, пленительная жизнь, с подлинными наслаждениями, то вам будет ясно, что наша с вами жизнь только прелюдия этой жизни, лишь слабая подготовка, проверка наших качеств.
— Проверка?
— Да, проверка, и нужная проверка, если не годимся мы для той жизни, то и надо нам исчезнуть, а если годимся, то радуйся и пой хвалу. Будем там, будем в радости и прогоним печаль. Печаль не для вечности, она для других условий.
— Так вы веруете в рай?
— Нет, не все так просто, — сказал Петров, — это не рай, это цель жизни. Рай — это просто. Награда. А это иное. Это не просто награда, это совершенно иное. Это просто новая ступень жизни.
— Возможно, — сказал Майков неуверенно.
