— Нет, не возможно, а точно. И вот снова и снова вижу я небо, и звезды, и солнце, только не то небо и не то солнце, которые уже видел. Сады. Людей с прекрасными лицами, у них обязательно должны быть прекрасные лица, вы не находите? И слышу я нездешний запах и какую-то музыку, тоже нездешнюю и поэтому прекрасную. Слышу и радуюсь. И вижу я их танцы, и я хочу уже к ним. Мне здесь нечего делать. Когда это увидишь, то незачем тут оставаться. И вижу я города, немного розовые от света, воздушные, наполненные какими-то огромными деревьями, с улицами, покрытыми травами, и с парками, в которых бьют фонтаны.
— Эксперимент о смерти. Им, — кому это им, Петров не сказал, — нужна смерть, нужно знать, что это такое, потому что без ответа на этот вопрос нет власти. И они и подобрали нас не просто так, а с умыслом, а умысел заключается в том, подобраны тут люди оригинальные, оригинально думающие в смысле смерти. Имеющие о ней свои представления, прежде всего отличающиеся от того представления, что смерть есть Ничто. Я вам скажу, что если она Ничто, то и жизнь Ничто. А в каждом человеке есть знание, что она не Ничто, что она — Нечто. Вот мы и призваны с разных точек зрения рассмотреть это Нечто. Тут коллоквиум. Смертельный коллоквиум. И им это нужно. Таково мое мнение.
— Так, значит, вы полагаете — рай есть? — спросил Майков, возвращаясь к прерванному разговору о цели жизни, вернее, цели смерти.
— А почему нет? Рядом возьмет окажется целый мир. И, если вы сомневаетесь, то тут вы скоро прекратите сомневаться. Этот пункт Б — цель жизни.
— Вы как-то странно цель жизни трактуете, — все глубже ввязывался в беседу Владимир Глебович.
— Отчего же? Вы цель жизни, наверное, предполагаете в работе, в счастье и во всем таком прочем?
— Для меня цель — в творчестве, — сказал Майков. — Да и в чем же она может быть еще? И в любви, и в радости, и в жизни вообще, — добавил он.
— И все?
— Разве же этого мало?
— Это вы пока так полагаете, пройдет время, и вы измените свое мнение, вот увидите.
— Почему же?
— А потому, что вы неглупый человек, нет, не то сказал, глупость и ум тут не к месту, вы же человек с душой, а человек с душой так полагать не способен, он должен и вторую половину жизни рассматривать. Потому, как если вы подумаете по-серьезному, то увидите, что мало вам и работы, и счастья, и радости, и счастливой тихой смерти — всего этого мало вам, — заключил Петров веско. — Вы себя будете спрашивать, а зачем и это в конце концов, зачем то, зачем работа, зачем еще одна картина, если вы художник, зачем еще одна повесть или рассказ, если вы писатель, зачем и зачем, и будет в вас что-то, что не устанет задавать вам эти вопросы. И дело все в этом что-то.
— Что же это?
— Это — образ. Это строение мира.
— Какой?
— Обычной жизни, жизни вам станет мало. Вам, кстати, уже ее мало. Вы этого еще не чувствуете. Но скоро вы обязательно должны это осознать. Есть в каждом из нас некий образ, который все эти цели жизни и признает, и отвергает одновременно. Это образ широкой жизни.
Владимир Глебович слушал внимательно, он делал это, видимо, потому, что Петров, пусть в фантазиях, пусть в неопределенности и мечтах, рисовал ему какие-то важные таинственные исходы жизни, те цели, о которых он никогда еще сам толком не думал, но которые — он знал — были сейчас очень важны для него. А те самые исходы, которые ему сейчас — он понимал это — могут пригодиться. Петров оказался поразительным философом и фантазером, и именно он был сейчас более всего нужен нашему герою. Вообще-то к самому месту будет заметить, что жизнь относилась к Владимиру Глебовичу щедро, и в нужный момент она всегда давала ему то, что ему было нужно и необходимо, словно следила за ним.
И теперь перед Майковым предстал образ новой жизни. Он увидел бесконечное — он очень хорошо ощущал бесконечность — зеленоватое пятно, которое жило, пульсировало и содрогалось, наполненное таинственной жизненной силой, и пятно это из самого себя рисовало перед ним разнообразные узоры, волнами идущие из одного его края в другой. Пятно это постепенно истончалось и переходило в черный провал, который также жил — Майков откуда-то знал это — и в этом провале была если не жизнь, то продолжение жизни. И этот образ исподволь связывался с тем, что говорил Петров.
— Так вот, — продолжал последний, — вы и не представляете себе, что эта вся жизнь не будет с ее целями удовлетворять вас через каких-нибудь несколько дней, и вопросы замучают вас. Это я уже прошел, испытал. Все эти сцепления событий, все эти ваши творчества, все эти ваши счастья через несколько дней покажутся вам бессмысленными, ненужными, абсурдными, и тогда вы поймете.
— Что же?
