— Что живете вы для целой жизни, для полного ее объема, а тут перед вами лишь половина ее, обрывок жизни. Что еще живете вы по большому счету, даже если, извините меня, ничего не делаете и просто свершаете свой жизненный путь полным и безобразным, с вашей точки зрения, тунеядцем. Вы поймете, что есть у жизни еще и полностью иные цели. И в этом понимании будет великая радость. Потому что за это вы зацепитесь, но и это будет еще не все, потому что радости будут с вас спадать, чтобы уступать место пустоте, а потом пустота будет замещаться новым смыслом, и вы снова будете радоваться этому смыслу. Жизнь же станет медленно снимать с вас эти смыслы, и так до самого конца — до решающей точки. Я этот путь уже проиграл, я отчетливо знаю, что будет, какие будут чувства у меня, какие будут испытания душевные. Я умираю по сценарию. Я сам написал его. Я сам увидел его в себе.
— Почему же вы решили, что вы умираете?
— Я убежден, я знаю это, я чувствую. Это ни с чем нельзя спутать, а я вообще человек чувствительный до крайности. Вы, наверное, заметили, что я необыкновенно чувствительный человек? Так вот, — продолжал Петров, — только когда вы представите всю жизнь целиком как сферу, соединяющую и жизнь, и смерть, только тогда вы и сможете понять, для чего вы живете. Потому что при нашей жизни мы видим только часть сферы. А там, во второй части, и будет самое главное.
— Рай! — усмехнулся Майков.
— Хотя бы и рай. Знание-то о нем есть в вас и во мне. Вы никогда не замечали, что в нас есть знание об этом вопросе, простое и ясное, как и то, что такое хорошо и что такое плохо? И это знание о том, что жизнь после смерти не кончается, только оно может дать настоящую цель. Цель, уходящую в бесконечность. А если не будет этой большой цели, то и жить по большому счету незачем. Вся жизнь сплошным пустяком покажется, сплошной путаницей событий и игрой. Вы ведь обязательно чью-то чужую жизнь повторяете, вы думаете, до вас никто не занимался живописью, вы думаете, до вас никто не проходил пути вашего, никто не страдал, как вы? Вы думаете, этого ничего не было? Все это было. Это повтор. А для чего он нужен? Для чего нужны все эти малые события жизни, все эти малые страдания, все эти разочарования — эти детства, отрочества и юности, и взрослость? Для чего? Раз это миллиард раз было и будет еще? Не кажется ли вам все, если все это рассматривать лишь с точки зрения обычной логики, абсурдом и пошлостью? А мне кажется. Потому что есть в нас: и в вас, и во мне, и во всех, кто тут есть, и вообще во всех людях — один больший вопрос, а зачем же все это? И чудо-то даже не в поворотах, не в событиях, которые особого смысла не имеют, а в том, что мы с вами в душе своей этот вопрос носим, и грядущие поколения его носить будут. Что есть он в нас от рождения, что поставлен он еще в утробе материнской, еще когда мы были не человеком, а клеточкой. Я убежден глубоко, что этот вопрос не только нас, людей, обуревает, но и весь свет, всех живых существ, которые есть, были и будут. Только он, один этот вопрос, может спасти нас. И он удивителен. И вся наша видимая жизнь на него не отвечает, а ответит на него нечто другое, другая наша жизнь. Другое наше состояние, — продолжал разматывать свою мысль Петров. Он разматывал ее с надеждой, но Майков видел, что эта надежда иногда оставляет его, и он как-то просительно и вопрошающе смотрит на Владимира Глебовича.
— Вы мне это первому рассказываете? — спросил Майков.
— Да, тут больше некому.
— Так, я понимаю, вы считаете, что та цель, которая есть в человеке, она достигнется со смертью. Нечто объединится, что-то сомкнется, и награда будет и цель огромная, радостная, величественная, та, ради которой мы испытание жизни приняли?
— Как вы хорошо сказали, лучше меня, вы не мог ли так сразу сказать, вы должны это были еще прежде обдумать, вы должны были через это пройти. Обязательно.
— Нет, это я сейчас придумал.
— Очень хорошо придумали. Я вас просто благодарю за это.
— И там нам этот смысл раскроется, и мы возблагодарим судьбу и будем пребывать в счастье. И в продолжении жизни, которая будет…
— …длиться вечно, потому что она обретет тогда законченность и формы, понятные нам, ясные, и потому что тогда-то уже можно будет жить вечно, а сейчас невозможно жить вечно.
— Это образ вам рассказал?
— Да. Он о вечности тоже говорит, и это есть в каждом из нас, это знание, вы же не будете спорить, — продолжал Петров.
