Владимир Глебович медленно поднимался с кресла. Петров же застыло провожал его глазами. Петров смотрел на него с надеждой. (Только сейчас Майков заметил, что Петр Петрович, возможно, серьезно болен.) И разочарованием, потому что было видно, что Петров надеялся иметь в Майкове союзника, который подкрепил бы его вымученные предположения, но Майков не оправдал его надежд, и вместо союзничества предложил новые вопросы, на которые тот не мог ответить, да и не хотел отвечать, считая их, видимо, бестактными и ненужными. Перед Майковым снова промелькнули, как в окне скорого поезда, райские кущи, промелькнули зримо и почти осязаемо, и именно потому что они были зримы и почти осязаемы, ему почему то не верилось в них. Ему думалось, что если там и было что-то, это Нечто не должно было быть так зримо и так осязаемо. А образ этого Нечто висел перед ним пленительно и туманно, и Майкову не хотелось отказываться от него. Ему хотелось проникнуть в него и хоть краешком глаза охватить чуток истины. Жизнь уже покачнулась в нем, и он готов был к всевозможным сюрпризам, потому что жизнь сейчас представлялась ему уже совсем не такой, как раньше: как нечто прочное, незыблемое, вечное, как нечто счастливое, идущее из самого радостного детства и не кончающееся никогда, наоборот, она показалась ему коварной, обманчивой, непрочной, шатающейся, рассыпающейся на мириады эфемерных частиц, на множество не связанных никак друг с другом крупинок. От нее можно было ждать практически любых сюрпризов. В стариковский рай он верить не смог. Что-то унизительное было в сей вере, что-то холуйски ждущее награды. А награды ему теперь меньше всего было нужно, ему было нужно другого — Правды. Хотя бы обрывочка правды, за которую могло бы уцепиться его сознание и, уцепившись, успокоиться. Сейчас ему было тяжело и неспокойно на душе. А сама жизнь представлялась каким-то огромным двойником, который там и тут раскалывался и раскалывался сначала надвое, потом еще надвое и так далее, так что в конце концов представлялся россыпью неуловимых таинственных, умопомрачительных и абстрактнейших частиц. На мгновение объединенный с Петровым радостной мыслью о грядущем простом счастье, которое не зависело от праведной и неправедной жизни, и должно было быть дано каждому, как простая награда, Майков все сильнее и сильнее ощущал, что между ними пролегает тонкая пелена, которая не дает ему притронуться к нему, не дает принять его откровений. А отъединяет, и не только от Петрова, но и ото всех других людей, которые находятся тут и которые всем существом своим сейчас, каждую минуту и каждую секунду решают эту же проблему, эту же печальную истину, которая варьируется в их сознаниях на миллионы ладов, как музыка, как постоянно растущая картина нового бытия.
Майков чувствовал, что остается совершенно один, и что никакая сила в мире, никакая любовь на свете, никакое участие не вырвут его из этого одиночества, и что только одиночество, только постоянное глубокое всматривание в себя самого, в ту появившуюся где-то в глубине его Я точку, черную и неподатливую, поможет ему решить эту проблему, поможет хотя бы представить, что будет с ним после его смерти. А то, что именно будет с ним, он хотел знать, потому что не мог смириться с тем, что какая-то сила, невидимая и неумолимая, но которая сильнее всякой самой сильной несокрушимой силы, увлекала его с собой по странному, невиданному еще им пути, и все кругом, все, что было ясного и прекрасного, незыблемого, все под действием этой сокрушительной силы стало терять свои очертания, свои основы и меняться все стало, представать в ином свете, в другом виде, словно была на свете не одна-единственная жизнь, ясная, и простая, и понятная, а множество. Множество реальностей, которые существовали, но были ему недоступны, и которые сейчас стали раскрываться ему. И он не мог, не хотел смириться с этой силой, по крайней мере, не хотел смириться, как слепой котенок, а хотел знать, куда ведет и зачем она его ведет! В этом знании, если бы он его получил, уже был бы залог свободы и неподчиненности, а сейчас он сам напоминал себе щенка, которого кто-то вел на веревке, а он упирался, а веревка неумолимо тянула его. И в душе он уже давно шел по пути этого познания. Тысячи образов теснились в его сознании с момента, когда он оказался тут, и каждый образ был призван ответить на один-единственный вопрос — что там, что там — за этой стеной, что будет, когда уже не будет меня? Он не столько уже страшился боли и исчезновения, сколько неизвестности, сколько того, что ему не будет дано ясного и простого ответа. И, подобно старику, он удивлялся сейчас, что вопрос этот кем-то давно был поставлен в его душе.
