Вообще-то в душе его были поставлены тысячи вопросов, но, безусловно, то были не все вопросы, какие могли быть поставлены в принципе. Этот же вопрос — о смысле жизни, о цели ее, как он понимал, зацепился не только за его сознание, но и за сознание каждого человека. Он стоял мучительно и безысходно, напоминая и не вопрос даже, а вечное какое-то издевательство. Потому что любой ответ на него казался ошибкой и сразу же тянул за собою множество иных вопросов, ответа на которые также не находилось. Вот именно это сейчас и поражало нашего героя еще более, чем утверждения Петрова о загробной жизни; утверждения, которые давали ему скорее и не истину, а простую опору в минуту безысходности. Но тут же — это он предчувствовал всем своим существом — нужна была обязательная, прочная, не временная опора. Все отличие Майкова от Петрова фактически заключалось в том, что ему-то этой временной опоры было мало, ему нужна была единственная, точная, пусть даже самая беспощадная, но истина. Та, от которой мороз по коже, но именно — Она.
Через несколько дней ему снова посчастливилось увидеть Петрова.
Большой.
Белый.
Зал.
Огонь камина.
Тут любили камины.
Кровать.
Высоченные спинки.
Петров.
Гора подушек.
Шланги.
Тележки с приборами.
Лицо Петрова.
Иное.
Неслышная перемена.
На высоких штативах висят сосуды, наполненные ярко-алой жидкостью, которая по трубке втекала в петровскую вену. Рядом — еще одна банка, в которой была желтая жидкость, эта жидкость также текла в застывшего человека и растворялась, поглощенная его телом. Из третьей трубки, наоборот, вытекала бурая жидкость и наполняла третий сосуд. Было странно и противно наблюдать эти три течения, которые зачем-то были нужны этому человеку, а может быть, и не нужны они были более, а делались так, для проформы, для видимости делания дела по спасению его жизни. Владимир Глебович смотрел за этими простыми и медленными процессами и представлял, как человек наполнялся смесью этих жидкостей, и когда он представлял это, то сам человек казался ему уже как бы и не живым, а скорее полуживым, скорее какой-то куклой, имеющей формы человеческого тела. Он ясно, будто это делали с ним самим, почувствовал, как в Петра Петровича втекает чужая, прохладная кровь, как она потоками смешивается с его кровью, как она разливается по его телу, свершая таинственное и жестокое дело жизни. Он представил, как с этой кровью сливаются потоки желтого маслянистого вещества, которое скорее всего позволяет забыться этому человеку, обволакивает его нервы, проникает в самые отдаленные уголки его тела, пропускается сквозь его многочисленные пленки, сосуды, трубки и проникает к самому мозгу, выжимая из него образы радости и покоя, хотя на самом деле никакой радости и покоя и быть не могло, а была сплошная тревога и боль. Он представил его отяжелевший мозг, который застыл так же, как и все тело его, в этой странной болезненной замороженной позе, и который не может справиться с собой, словно в какой-то океан уходя в эту застылость, и быть может, находя в ней странное, поразительное удовольствие. Он представил, как каждую секунду, каждую минуту некая страшная сила уносит миллиарды живущих клеток этого человека, и он истощается: теряет каждое мгновение частицу своей жизни, своего бытия, и жизнь в нем все более замирает, замораживается. И еще представил он, что для него одновременно и есть она, эта жизнь, и нет ее, потому что его неподвижность была уже почти небытием. Он представил себе в этом человеке тот огромный, поразительный закон жизни, который, по правде говоря, стал представлять лишь недавно, лишь тут. Это закон того, как из небытия, из отсутствия получается Нечто, как из Ничего рождается человек.
И Ничего, и Нечто были своего рода.
Богами.
