И человек начинает жить, радуется и мыслит, а потом так же неуклонно, так же прочно, снова ускользает в небытие. То, что было с ним, то, чему он радовался, то, чем был он, исчезает, снова растворяется в Небытии. Он понял, что жизнь в этом роковом смысле одновременно и существует и не существует. Что она и есть, и нет ее, а на месте ее вырастает нечто совершенно иное, чем строгая, определенная, пронизанная законами жизнь. На месте ее, в этой палате и в этом подземелье вырастала жизнь необычная, не укладывающаяся в простое сознание, хотя та же самая жизнь, что и была до этого момента, до этого подвальчика и до этого особнячка, в котором происходили неведомые пока миру, но должные скоро потрясти его, эксперименты. Эта новая, раскрывающаяся жизнь, как призрак, как иллюзия показывала перед ним свои возможности. Свои представления. Эта жизнь стала совершенно иной, она стала неопределенной, многоликой. Фантастической, хотя она была одновременно и реальной. Он с удивлением и ужасом всматривался в алые цветы, в эти льющиеся, искрящиеся, чем-то даже роскошные потоки жидкостей, исчезающих в теле больного Петрова. В сосредоточенные, молчаливые, серьезные лица врачей. Он всматривался во все это, и самые простые вопросы начинали тревожить его. В частности, он стал повторять про себя один наипростейший вопрос — что же это такое, что же значат эти цветы, эти трубки, это исчезновение в Небытие и приход из Небытия, что значит это одновременное, роковое, фантастическое сочетание Ничего и Нечто. Да и Нет? Жизни и не жизни, которые сплелись тут и не могли, не хотели расплетаться. Сама многозначность, взаимоотрицаемость жизни, казалось бы, отрицала всякую логику и разум. Должен был тут отступить он, должен был уйти, потому что жизнь тут, на глазах у Владимира Глебовича, отрицала сам разум, отрицала все знакомые ему логические схемы, разрушала их, чтобы преподать урок чего-то иного, чего-то немыслимого и неразумного.
На его глазах человек обращался в ноль. Кстати, тут впервые Владимир Глебович понял, что то, что Петров сейчас уходит, как-то закономерно. Нужно. Символично. Один пласт жизни уступает место другому. На его глазах в этого человека вливали наркотическое, успокаивающее. Нечто, что говорило этому человеку, что то, что происходит с ним — нормально и хорошо, и цветистые образы счастья плясали в сознании Петрова, и его Я соглашалось с этим, чтобы через некоторое время очнуться и отринуть это соглашение и оказаться в ситуации некоего объекта, который через день, месяц должен был превратиться в Ничто, и рядом с ним, в этом же мире из ничего, из нарастающей из небытия материи могли возникнуть новые и новейшие существа, которые потом снова обратились бы в Ничто. Перед этой простой, всем известной эволюцией, перед этой шуткой жизни сознание нашего Владимира Глебовича помрачилось, потому что на миг ему показалось, что он краешком души видит за этой простой жизненной шуткой нечто большее, нечто огромное, некую отгадку, блеснувшую, как драгоценный камень в луче света, отгадку, которая упала в душу и наполнила ее если не счастьем, то ожиданием. Отгадку, которая перечеркивала все то, что он знал о жизни, и которая давала ему шанс в любых смертных условиях, давала ему опору, как давала опору мысль об однобоком рае — Петрову. Отгадка еще не оформилась в нем окончательно. Она приняла в его душе вид неопределенной абстракции — не то шара, не то огромной пирамиды, не то еще чего-то совершенно неопределенного, но все же счастливого в истоках своих. И вся жизнь, подтолкнутая этой неожиданной отгадкой, показалась ему уже совершенно иной, вернее, он почти перестал видеть и чувствовать эту внешнюю жизнь, которую видит и чувствует обычно человек. Эта самая жизнь почти исчезла для него. Вместо нее родилась совершенно иная, многозначная таинственная жизнь, которая, впрочем, сосуществовала с внешней жизнью. Новая жизнь напоминала чудо, которое могло уйти в Ничто, могло возникнуть из этого же Ничто в самых прелестных, удивительных формах, в формах природы или человека, в форме мириад живых существ, в форме неба и земли или дальних звездных россыпей. Оно могло растворить в себе весь мир и остаться при этом недвижимым и таинственным, таким же непостижимым, как и прежде. И это чудо было всюду, в самых простых вещах. Просто раньше Владимир Глебович не понимал, что оно было там, и не мог представить себе его, сейчас он ясно представлял его как ничтожный маленький комочек, как Ничто, рождающее Нечто. И к этому Ничто должен был он приготовить себя. К тому, про что нельзя было сказать, что оно существует или не существует, но к тому, что было повсеместно, что было всюду, и от чего нельзя было ничего скрыть. И все сонмы иллюзий, которые пронеслись в нем, все это устремилось к этому Ничто, дарящему Нечто.
