Когда он стал думать о нем, то обнаружил, что в том месте познания, в том месте его Я, в котором, в принципе, должно было бы быть знание об этом Ничто, об этом великом маге, в этом-то месте и нет ничего, а есть сплошная черная пропасть, в которую должно было уйти его Я для поисков дальнейших смыслов жизни.
И петровские, изложенные недавно послесмертные картины поглотились размышлениями о свершающемся неотвратимом чуде.
Владимир Глебович фактически обнаружил, что с того момента, когда он представил себе эту многослойную таинственную неоднозначную, напоенную иллюзиями, сотканными из да и нет, жизнь, что с этого момента мысль о смерти ушла куда-то в сторону и неожиданно, в один миг, перестала страшить его. Одновременно исчезла эта тонкая, разделяющая его и мир пелена. И мир таинственный, сияющий, совершенно не такой, как прежде, ударил ему в душу и ослепил его той блеснувшей на мгновение истиной, которая чуть показалась ему. Неужели он таков, мир? — подумал он. — Неужели?
Падающий, искрящийся, неразумный в чудесности своей, постоянно строящий себя из ничего — мир окружил его. Ни одного застылого предмета или лица не было в нем, он постоянно тек куда-то, постоянно менял свои формы и основы, постоянно утекал к открывающейся бездне новых пространств. Мир, который мог все. Вот оно, нужное определение, открывающееся ему: мир, перед которым не было ничего невозможного. Что только ни подумай, что ни помысли, все может исполниться, свершиться. Вот какой гибкий неразумный мир стал помещаться в тайниках его изболевшегося Я. Самое поразительное, что и Я его в этом мире почти исчезло, оно словно слилось с чем-то огромным, уходящим за пространство, в темную черноту. И в этом новом пространстве оно нашло для себя опору для своего существования.
Этот мир мог исчезнуть, мог раствориться в себе, мог построить новое пространство, мог рассыпаться, напоминая иную его восторженную картину, чтобы сложиться в новую мозаику, мог вообще уйти в Ничто, не оставив по себе и следа, мог же построить здание невиданной красоты величиной со Вселенную. Иными словами, Владимир Глебович неожиданно для себя самого вернулся к тому ощущению, которое каждый человек знает по своему детству — ощущению всевозможности, всеразумности и цельности бытия. Это ощущение было новостью, было открытием на его пути.
Это ощущение было связано с еще одним чувством — если таковое можно было назвать чувством. Поскольку оно было шире его Я и по сути не могло поместиться в рамки обычных, известных человеку чувств, может быть, оно было отголоском того нового, гигантского мира, который нарождался во Владимире Глебовиче и за нарождением которого мы следим. Это чувство выросло из того, что Владимир Глебович, думая о постепенном исчезновении Петрова, как бы представил и свое исчезновение, свое распыление в пространстве. Он представил его себе довольно ощутимо, быть может, еще и потому, что его абстрактные картины помогали этому. Ибо и они представляли распадающийся, разрушающийся или, наоборот, созидающийся, еще не оформленный мир, так вот — он представил себе, что распадаются, что исчезают его клетки, его мозг, его руки, ноги и так далее, что исчезают и молекулы его, что остается набор одинаково простеньких атомов. И когда он представил себе это, то неожиданно еще один образ возник в нем. Этот образ явственно говорил об одном чуде, которое в принципе должно было случиться в открывающемся ему новом многозначном мире. Это чудо заключалось в том, что было в нем — Майкове — Нечто, что не могло исчезнуть. Что должно было обязательно остаться. Он назвал это нечто душой, но, представив весь процесс, пришел к выводу, что это ерунда, что никакой такой отдельной души в нем нет, а есть нечто иное, нечто такое, о чем было в нем знание, как и обо всем остальном, некая неистребимая, неугасимая частица — должна была быть в нем, должна была остаться навечно. Но что это была за частица, что за неистребимость, он не мог сказать. Он даже представить себе не был в состоянии. Но она была, он знал это. Более этого, четкое, ясное знание говорило ему о том, что именно в этой частице и могла оказаться та пресловутая цель, та конечная радость, которая была бы итогом всей его жизни. Это неистребимое нечто несло бы его печать, его вечную, явную печать. И в этой печати были смыслы смыслов того меняющегося фантастического, чудесного мира, в который он попал лишь силою своей разбуженной обстоятельствами души. Это нечто сливалось со всем миром, оставалось в нем, как печать, как радость, как залог вечной жизни.
Эта мысль вдруг поразила его. Она пронзила его существо и наполнила еще новым, дополнительным смыслом. Этот смысл был в следующем. Может, с этого самого, с этого неистребимого, с этого главного, что есть во мне, с этой цели моего существа и нужно начинать всякие эксперименты?
