Кок столь же степенно удаляется. А на шканцах уже появляется боцман и боцманматы. Близится минута самого главного священнодействия. По кивку Броневского боцманматы становятся в круг и, страшно надувая щеки, выдувают в свои дудки самый главный флотский сигнал – "к вину". Мгновенно фрегат оживает, матросы сбегаются и быстро выстраиваются по вахтам.
Еще Петром Великим завещано, что российскому матросу каждый день положена законная чарка вина, ценою в три с половиной копейки. Разумеется, что вина давали разные, когда покрепче, а когда и послабее. А потому у матросов особой любовью пользовалось свое хлебное белое вино, в котором и крепость была и дух нашенский. Само же вино хлебное матросы именовали промеж себя по-простому и для краткости – водкой. Питье никогда не было простым дело – это был ритуал.
Вот два дюжих матроса выносят на шканцы источающую великий аромат начищенную до сияния медную ендову. Вот ее бережно ставят на брезент. Баталер (из грамотных) зачитывает по списку первую фамилию. Названный выходит и, обнажив голову, перекрестившись, принимает с великим почтением чарку, затем, стараясь не пролить ни капли, опрокидывает ее в себя. Отходя в сторону, кланяется всему честному народу и говорит прибауткой:
– Чарка не диво, пивали вино да пиво!
А то и просто вытирая рот своей просмоленной пятерней, подмигивает ждущим своей очереди:
– Ох, да и крепка сегодни, зар-ра-за!
Баталер отмечает свинцовым карандашем выпившего, чтобы не дай бог, не смог затесаться в очередь еще раз, ибо этакие ухари имеются на каждом судне. Вот помечен чертой последний, а боцманматы уже свистят "к каше".
На палубе споро расстилают брезент. Артельщики несут с камбуза баки со щами и горячей солониной. Все чинно рассаживаются вокруг своих бачков. Артельщик режет солонину, чтобы каждому по равному куску и бросает в бак, подливает уксус. Один из сидящих читает вслух молитву. Затем разбирают ложки и по очереди, начиная с артельщика, начинают есть: в начале черпают жидкое, только после этого берут мясо. Обед дело серьезное, а потому едят молча, не отвлекаясь на глупые разговоры.
После обеда, если нет учений, лавировок и аврала законный "адмиральский час", когда на судне все вымирает, кроме бодрствующей вахты. Затем подъем и снова нескончаемые корабельные дела.
Минуло еще несколько дней плавания и, наконец, показались долгожданные белые вершины Далмации. Несмотря на крепкий ветер, лавируя под зарифленными марселями, "Венус" входил в Катторо.
Уже на входе в бухту, Развозов приметил флагманский корабль и велел править прямо на него. Настоящий капитан не будет подходить к флагману стороной и с осторожностью, настоящий капитан будет править прямо на адмиральский корабль под всеми парусами, чтобы в самый последний момент лихо "обрезав корму" обрасопить паруса и замереть корпус в корпус. Таковое действо, по праву, считается большим мастерством и почитается на всех флотах мира особо!
Кажется, вся эскадра наблюдает сейчас за маневром капитана "Венуса". Развозов сдает свой экзамен, а потому отстранив в сторону вахтенного лейтенанта, командует маневром самолично.
– Право! Больше лево! – кричит он на штур. – Стоп! Держи так! Теперь лево! Еще лево! Так держать!
– Есть! Держим! – отвечают два дюжих рулевых, с трудом ворочая скрипучее колесо.
"Венус", по-прежнему, несся вперед, целя своим бушпритом точно в борт "Твердого". Дистанция сокращалась стремительно.
– Пора спускаться? – обернулся старший офицер.
– Рано!
Еще сажень, еще, еще… Вот теперь пора!
– Право на борт! Одерживай!
Фрегат проносится под самой кормой "Твердого", едва не задевая ее.
– Есть, срезали! – радуются собравшиеся в отдалении на шканцах офицеры – Знай наших!
На кормовом балконе "Твердого" показывается фигура главнокомандующего:
– Здорово, ребята! – машет он рукой, разбежавшимся по реям, матросам.
– Здра-жла ваше-превосхо-дит-ство!
– С прибытием к родному порогу!
– Ур-ра-а-а!
– Паруса на гитовы! – командует Развозов. – Из бухты вон! Отдать якорь! Марсовые вниз! Катер к спуску!
Прибыл к Сенявину, доложился обо всех перипетиях плавания устно, отдал письменный отчет. К "Венусу", тем временем, уже подогнали баркасы со всей эскадры, начали сгружать в них порох и другие припасы, вызнавать последние новости.
Что касается Володи Броневского, то он в первый же вечер поспешил навестить свою любимую Машеньку, по которой столь сильно успел соскучиться.
Переезд через Сибирь от Охотска до Петербурга занял на этот раз у Хвостова с Давыдовым не более трех месяцев. Время по тем временам весьма малое! В столице лейтенанта с мичманом встречали как национальных героев. Теперь первыми здороваться с ними не гнушались ни адмиралы, ни министры. Подвигом их восхищались в салонах и кают-компаниях, в кабаках и трактирах. Имя отважных было на устах у всех. Россия распрямляла плечи, сама удивляясь их широте: уже начались первые кругосветные плавания, а потому интерес к восточным берегам державы был как никогда огромен.
Министр Чичагов заслушав рассказ Хвостова о плавании к аляскинским берегам, остался им доволен:
