– Они или на сенокосе, или объегоривают тунгусов. Якуты живут только по берегам реки, в саму тайгу ходят неохотно. Каждый из них – маленький купчик, торговец необходимыми припасами. Чай, соль, порох, спирт или водка. Чаще спирт – меньше тащить… Ну, табак, еще ситец для женщин; иногда серебряные украшения. Все это торговец закупает в поселках и везет сюда, в горы. Где продает бродячим тунгусам втридорога. Конкуренции никакой, и цены поэтому ошеломительные.
– А откуда у тунгусов деньги? – заинтересовался грек.
– Правильный вопрос, – ответил старатель. – Денег как таковых здесь нет ни у кого. Торговля поставлена на меновых операциях. А именно: все необходимое обменивается на шкурки. Чаще беличьи, но попадаются и горностай, и песец, и лиса. Волчьи шкуры, как самые теплые и к тому же редкие, тунгусы оставляют себе, шьют из них зимнюю одежду.
– А соболя?
Волкобой разочаровал питерца:
– Их очень мало осталось. И они там, в низовьях Колымы, где людей еще меньше, чем здесь.
За такими разговорами отряд двигался на восток вдоль русла. Тропа вдруг расширилась и стала натоптанной. Она тянулась в зарослях пырея – очень питательной травы, которая укрепляет силы лошадей. Поэтому скотинка двигалась ходко, делая по тридцать-сорок верст в день.
Следующий приток – Эмтегей – создал для экспедиции серьезные проблемы. Он впадал в Аян-юрях, зажатый между высокими скалами. Те залезли в воду материнской реки, не оставив пространства для тропы. Неужели придется переправляться на правый берег, чтобы потом опять возвращаться на левый? Выручил все тот же Волкобой. Он пробрался под самыми скалами и выяснил, что поток можно перейти по каменистому бару[82]. Вскоре три человека уже вели в поводу нервничающих лошадей. Переправа прошла трудно. Вьючная лошадь Лыкова, которую он назвал Бабой Ягой, упала и не смогла подняться. Пришлось снимать с нее сумы, тащить их на себе на другой берег Эмтегея, а потом переводить туда упиравшуюся Бабу Ягу. В воде намокли патроны и сухари. Пришлось делать длинную стоянку, чтобы высушить груз.
Еще через день на пути отряда появились рощи высоких корабельных лиственниц. Иван пояснил:
– Это урочище Ыстанных. Много лет назад здесь действительно строили суда для плавания по Колыме. Казаки плотничали, чтобы сплавлять грузы в Средне-Колымск.
– А почему теперь не делают?
– Суда часто разбивало о камни на порогах, и казакам мытарства надоели. Организовали другой путь, посуху через Верхоянск.
Еще через десять верст в Аян впала новая серьезная река – Ложкалах. Волкобой ехал впереди размеренной хлынью[83], насупленный, унылый. С каждой верстой он делался все мрачнее. Под вечер караван подошел к очередному кряжу, спускающемуся в реку. Проводник слез, оглянулся на попутчиков:
– Там за горой – Берелёх. Приехали.
Лыков осмотрелся вокруг, спрыгнул с седла и подошел к проводнику:
– Нам пора объясниться.
– Что-что? – подскочил сбоку Азвестопуло. – О чем объясняться будем?
– Иван Флегонтович нас обманывает. Он не пойдет отсюда дальше по реке, а хочет присоединиться к нам.
– Но зачем?
– Давай спросим у него.
– Иван, это правда? – в упор спросил Сергей у товарища.
Тот, не отвечая, обратился к статскому советнику:
– Как вы догадались?
– Золотом не интересуешься, бандитов ненавидишь. Хочешь отомстить за мать с отцом?
Волкобой отшатнулся, но быстро взял себя в руки:
– А вы и впрямь сыщик… Да, хочу. Вы ведь ловите Сашку Македонца?
– Его.
– Он зарезал моих родителей во Владивостоке семь лет назад. Лично убивал.
– Откуда это стало тебе известно? – нахмурился Алексей Николаевич. – Показаний на атамана, как правило, не дают.
– Я шел за ними по пятам по всему Приморью, хотел перебить. Всех до единого сукиных детей! Семеро оставалось после разгрома их кутаисцами. И в Никольске-Уссурийском мне удалось получить важные сведения. Варнаки оставили там своего раненого, тот уже был не жилец, доходил. Кличка Порченый, такой же негодяй, как они все.
Волкобой сбился, отвернулся, посмотрел на горы. По щеке проползла одинокая слеза.
– Порченый мне и рассказал, как дело было. Не для протокола, а… совестно ему стало перед смертью, что ли? Просил меня прикончить, чтобы не мучился. Я не стал… не смог. В драке легко бы казнил, а так, умирающего…
– Что именно сообщил тебе Порченый?
– То и сообщил. Родители отдали им все деньги и ценности, сразу, не дожидаясь пыток. Просили не убивать. И банда готова была помиловать. А Сашка рассмеялся и сказал: «Тряпки! Кто же свидетелей оставляет? Да и зачем им жить?» Взял нож и зарезал…
Трое молчали довольно долго, потом Лыков принялся уговаривать проводника:
– Не могу я тебя взять! Это ведь полицейская операция, туда гражданских не берут.
– А кто узнает? Кругом тайга. Как вы скажете, так и будет.
– А если тебя застрелят в схватке? Как я это объясню?
– Некому объяснять, я один в целом мире, ни одна живая душа меня не хватится.
Иван обратился к греку:
– Если ты боишься, что я потребую долю из конфискованного, то не опасайся. Плевал я на рыжье.
