В городе Адзути не было и намека на планировку. Простые дома стояли вперемежку с лавками и рыночными лотками, а некоторые, похоже, торговали прямо из дома, демонстрируя еду, веера, керамику, чаи через двери, широко распахнутые на пыльную улицу.
Некоторые глазели на меня или толкали соседей в бок и тыкали в мою сторону пальцем. Вскоре за мной по улицам уже следовала небольшая процессия, но, в отличие от Киото, держась на почтительном расстоянии. Я старался не обращать внимания на любопытные взгляды, хоть и никак не мог избавиться от необычного ощущения, возвышаясь над толпой, глядя сверху на притолоки дверей и время от времени пригибаясь, чтобы не зацепить головой флаг или вывеску.
На другой стороне улицы я заметил женщину, и ее движения показались мне знакомыми. Раздвигая плечом толпу, я направился за ней, пытаясь нагнать. Казалось, что толпа расступается перед ней и тут же смыкается передо мной. Она шагала легко, а мне с трудом удавалось поспевать за ней. Я дотронулся до ее плеча. Она обернулась, посмотрела на меня снизу вверх широко открытыми карими глазами, в которых плясали оранжевые точки.
Я на мгновение замер, потом склонил голову.
– Я… Меня зовут Ясукэ.
Она огляделась нерешительно, заметив с десяток человек, следовавших за мной, которые теперь смотрели и на нее.
– Я – Томико, – робко ответила она.
– Томико… Красивое имя.
Она начала отворачиваться, и мне пришлось говорить очень быстро.
– Я хотел извиниться перед вами. Мне показалось, что в Хонно-дзи вы почувствовали себя неловко, когда я поднял вас. Если я как-то обидел или расстроил вас, прошу прощения. Я сам не знал, как поступить.
– Нет, вы все сделали правильно. Вы выполнили просьбу господина Нобунаги. Это я прошу прощения за свою реакцию. Нам, слугам, обычно лучше держаться так, чтобы нас не замечали.
– Понимаю.
Она вздохнула и чуть расслабила плечи.
– Вы здесь гость. Прошу прощения за свое поведение. Я слышала, теперь вы останетесь с нами?
– Да, – ответил я. – Хотя еще и неясно, в каком качестве. Пока я живу со стражниками, но никаких обязанностей мне не назначили.
Услышав это, она тихо рассмеялась, и я понял, что ждал ее смеха. Или хотя бы улыбки.
– Вам найдут применение, не сомневаюсь, – сказала она.
Улыбка на ее лице погасла. Девушка чуть склонила голову набок, глядя на меня так, словно видит впервые.
– Вам это все в новинку.
Я оглядел улицу. Какие-то люди в широких соломенных шляпах осторожно пробирались сквозь толпу. На ногах у них были прямоугольные сандалии, к подошвам которых были прибиты деревянные бруски, чтобы стопы не касались грязи. Тут же были рыбаки, несшие корзины с уловом на длинных шестах, перекинутых через плечо. От чанов, где готовили тофу, разило киснущей соей.
– Все кажется очень чужим, – ответил я.
– Нет, – мягко ответила она. – Просто вы смотрите на все глазами чужака.
Правдивость ее слов ошеломила меня, и я вдруг понял, что иностранные работорговцы и священники тоже могли считать мой народ дикарями, не понимая наших обычаев, оценивая наши традиции и нашу жизнь по собственным меркам, по собственному опыту. И тут же решил не повторять их ошибки.
– Помогите мне, – произнес я с чуть большей страстью, чем следовало. – Помогите мне увидеть все как следует.
Она отступила на шаг, и лицо ее вдруг утратило открытость.
– Была рада вас видеть, – произнесла она с нарочитой сухостью. – Мне пора.
Я смотрел ей вслед несколько мгновений, пока она не скрылась в толпе, а потом начал долгое восхождение обратно к домику стражи.
В невольничьем доме в Индии мы спали по двадцать мальчишек в одной комнате. Там было тесно, но удобно. Временами беспокойно, но также и невероятно одиноко.
Когда меня высадили с корабля в порту, я еле держался на ногах – так они ослабели за время долгого плавания. После того как нас помыли, один из встречавших нас людей похлопал меня по плечу, потом по груди. Обернувшись к другим, он поднял руку вверх, показывая мой рост. Из сумки он достал охапку какой-то бурой ткани и протянул мне.
– Есть, – сказал я. – Мы очень голодны.
Он бессмысленно посмотрел на меня, не поняв ни слова. Я боялся его разозлить, но казалось, что я больше не в силах сделать и шага. Ноги подкашивались, а солнце, которое прежде не тревожило меня даже в самое жаркое время, казалось сущим наказанием. В глазах мутилось, во рту пересохло, а мысли были разреженными, словно воздух.
– Есть, пожалуйста, – повторил я и поднес руку ко рту, чтобы показать жестом.
Если этот человек и понял, то не подал виду. Он продолжал смотреть на меня безразличным взглядом, протягивая одежду, будто я и не говорил.
