Но в первую очередь я учился читать своего противника. Наблюдать, как он держит копье или меч, как поворачивает руки или приподнимает плечи, прежде чем ударить. Вздрагивает ли он, когда я атакую? Смотрит ли в глаза на мгновение, а потом отводит взгляд в сторону? Поднимает ли ноги или поворачивает бедра, выдавая свое следующее движение?
Я изучал их так же, как изучал танцы своего отца. Их движения для меня замедлялись, как движения танцоров, и я впитывал каждое из этих движений. Если мой отец был изящен, то они были неуклюжи. Если мой отец двигался свободно и плавно, то они совершали хаотичные рывки. Если следующий шаг моего отца всегда оставался тайной, завораживавшей меня, то этих ребят, которых учили быть солдатами, было легко прочитать, им было легко противостоять, их было легко победить. По мере того как сменялись времена года, безухий человек с коротким клинком бил меня все реже и реже.
Кормили нас хорошо – мы получали целые чаши фруктов и липких зерен, сдобренных ароматными пряностями. После хорошей работы на тренировке мы могли попросить добавки, а я всегда занимался хорошо. Я быстро восстановил и размер, и силы и даже среди более старших парней стал считаться грозным противником. Лишь однажды я испытал сомнение.
Это случилось во время обучения бою на копьях. Против меня стоял мальчик постарше, высокий, но худой, с отметинами на лбу и шрамами на носу и губах, которые когда-то были проколоты костями или драгоценными украшениями. Я знал очень немного племен, но представителей народа динка уже встречал и решил, что он – один из них. Он был темнее даже меня, но белки его глаз пожелтели, а когда он оскалил зубы, стали видны болезненно почерневшие десны.
Я легко сбил его с ног, широким взмахом копья ударив его сзади под колени, потом повалил снова, просунув древко под его руку и резко крутанув его. Парень был плохо обучен и не представлял опасности. Когда он встал в третий раз, я, не обращая внимания на копье, которое он с трудом держал в руках, просто бросился на него и повалил на спину.
– Добей его.
Я обернулся через плечо на солдата, который каждый день наблюдал за нашим обучением. В его простом медном нагруднике отражалось солнце. Он стиснул зубы, играя шрамом, тянувшимся по щеке от подбородка к отсутствующему уху.
Решив, что я, наверное, не понял команды, он сделал недвусмысленный жест обеими руками, словно нанося удар воображаемым копьем. Я снова обернулся к мальчику-динка. Он лежал на земле, копье валялось рядом в пыли. Его желтоватые глаза испуганно смотрели на меня, и я понял, что его путь, должно быть, был похож на мой, что у него тоже где-то была семья, которую он больше не увидит, дом, куда он больше не вернется. Он, как и все мы, умрет где-нибудь в такой далекой земле, что даже наши духи не смогут отыскать обратную дорогу.
Но этому мальчику суждено было умереть раньше остальных всего лишь потому, что он слишком часто терпел неудачу. Я стоял спиной к солдату, но ощущал его присутствие. Я даже и не помнил, как поднял копье. Выражение лица динка изменилось, стало мягче. Рука, поднятая, словно чтобы защититься, опустилась. Его взгляд изменился. Страх уступил место тому, что вызвало у меня куда больший ужас. Он будто разрешал мне убить себя.
Я ткнул его копьем в живот, но сделал это неловко, и он забился в судорогах. Моя слабость оказалась хуже жестокости. Вместо быстрой смерти от решительного удара его тело изогнулось, пятки заколотили по песку. Кровь пузырилась у рта и носа розовой пеной. Но он все еще продолжал отрывисто, со стонами дышать. В его глазах горела ненависть, которой не было прежде. Я вырвал копье из его дергающегося тела и нанес еще один удар, в шею. На этот раз он замер. Я не стал оборачиваться к солдату.
В тот вечер за ужином я сунул в карман несколько фиников и аккуратно завернутый комочек риса. В самый темный час ночи я выскользнул из кровати и вылез в окно. Двор казался огромным и пустым, словно океан, но, переведя дух, я перебежал через него и перелез через ворота на улицу.
Хоть улицы и были почти пустынны, это был тот неопределенный час, когда одни торговцы закрывают свои лавки, а другие готовят их к утреннему открытию. Даже в столь юном возрасте мои размеры были достаточно приметны, да и черная кожа тут же привлекла бы внимание. Я старался по возможности укрываться в тени и за колоннами арок, украшавших фасады зданий. Голову я старался не поднимать, скрывая лицо. Я заметил патруль из пары португальских солдат в полном доспехе от шеи до пяток, но паника, охватившая меня, тут же отступила, стоило увидеть, как один из них передает другому фляжку. Я тут же обратил внимание, что их обоих покачивает на ходу.
