Я понятия не имел, где нахожусь. Единственный план состоял в том, чтобы уйти подальше от людей, поэтому я направился к тому концу улицы, где, как мне казалось, было меньше фонарей. На меня почти никто не смотрел, а те, кто смотрел, не проявляли ни малейшего интереса. Неожиданно город закончился, и я оказался в лунном свете. Передо мной были две тропинки. Одна вела к вершине холма, где стояло большое каменное здание с блестевшим на верхушке бронзовым колоколом. Другая вела вниз, через лесную чащу.
Мне показалось, что «вниз» означает к морю, и я пошел по этой тропе. Под сенью деревьев темнота стояла непроглядная. Вдали от города ночь была так же полна звуков, как и ночи на равнине возле моей деревни, но это были другие звуки, другие насекомые и звери. Я не знал, надолго ли хватит моих запасов еды и какие из попадавшихся на кустах ягод съедобны, но, прислонившись спиной к дереву, положил в рот сладкий финик. Я жевал его и старался забыть лицо мальчика-динка. Его первый взгляд уверял меня, его убийцу, что все будет хорошо. Его последний взгляд был полон гнева, что я не нанес удар более решительно.
Пройдя еще немного, я углубился достаточно далеко в лес, сошел с тропинки и отыскал место для отдыха. Свернувшись калачиком среди переплетения полуобнаженных корней дерева, я позволил себе уснуть. Через некоторое время я проснулся от шороха. На мгновение я понадеялся, что это какое-нибудь ночное животное, но звук был грубым – такой мог издавать только человек.
Нужно было бежать, но я застыл на месте. Лежа среди корней, я слушал, как звук становится все ближе. Раздался лай, и из кустов выскочил пес. За ним следовали трое хорошо вооруженных мужчин. Я поднялся на нетвердых ногах и ударом повалил на землю одного из них. Остальные двое тут же набросились на меня, и мое сопротивление оказалось безнадежно недолгим, пока один из них не ударил меня по затылку чем-то тяжелым, а потом они принялись сердито пинать меня в темноте.
Я проснулся со сломанной челюстью, которая распухла так, что кожа на шее и щеке туго натянулась. Раздетый догола и связанный, я находился на внутреннем дворе поместья. Обе руки были связаны веревкой, которая была прикреплена к горизонтальной деревянной доске. Я висел на запястьях, которые болели от тяжести моего собственного веса, но ноги мои немного не доставали до земли и никак не могли облегчить положение.
Вокруг меня остальные продолжали обучение.
– Воды… – пробормотал я, понимая, что никто не отважится дать мне напиться.
– Стоп!
Мальчишки тут же прекратили упражнения, и португальский солдат, обучавший нас, подошел к доске, на которой я был подвешен.
– Очнулся… – произнес он.
Я рассматривал зарубцевавшийся мясистый обрубок на месте его уха, линию шрама вдоль подбородка. Его глаза были светлые и бесцветные, каких я никогда не видел у людей, приходивших в нашу деревню. Взгляд его был спокойный, не злой, но и не добрый.
Он заговорил, но я почти ничего не понял. Он показал рукой в сторону веранды на втором этаже, откуда за нами наблюдал хозяин, наряженный в безупречно белые одежды. Потом он покрутил рукой у пояса, где богачи обычно носили кошель с деньгами, а потом провел ладонью по шее, что, как я узнал, у белых людей означало смерть. Я понял, что меня должны были бы убить, если бы хозяин не считал меня слишком ценным.
В его голосе не было ни радости, ни злости, никаких эмоций или симпатии, которые я мог бы попытаться понять. Он говорил точно тем же тоном, каким командовал нам держать копья выше или упираться ногами в землю перед ударом. Выстроив мальчишек, он отдал простой приказ:
– Ломайте копья.
Они по очереди принялись бить меня древками своих копий, пока те не ломались. Если я терял сознание, солдат проводил острым ножом по внутренней поверхности моего бедра, чтобы привести меня в чувство, после чего избиение продолжалось. После этого я провисел два дня, в течение которых меня поили водой с тряпицы, намотанной на палку, и давали поесть одну картофелину в день, которую я медленно жевал, морщась от боли в распухшей челюсти. Потом избиение повторили. Два раза в день меня снимали с доски примерно на час только для того, чтобы кровь прилила обратно к рукам и их не пришлось бы отрезать. Казалось, это должно было нести облегчение, но внезапный прилив пульсирующей крови в жилы причинял такую боль, что дважды в день во время этих передышек я корчился на песке от боли, думая, что мои пульсирующие опухшие руки вот-вот лопнут.
К тому времени, когда каждый из мальчишек сломал об меня по второму копью, я был уже не в состоянии отличить одну часть своего тела от другой. Болело все и при каждом вздохе. Из порезов на бедрах кровь стекала по моим ногам до самых кончиков пальцев. Единственная боль, которую я еще мог отличить от остальных, была боль в связанных запястьях. Я был уверен, что одно из них вывихнуто, но не хотел даже и думать о том, чтобы подсчитать свои раны.
