Приняв у него одежду, я натянул ее на себя. Он отделил меня от остальных и махнул рукой остальным белым продолжать свое дело. Я обернулся, чтобы взглянуть на лица мальчиков и девочек. Это было все, что осталось от моей деревни. Белые разделили их на группы, и теперь они бродили по причалу, усталые, потерянные и испуганные. Они не отважились даже посмотреть, как меня уводят. Я попытался докричаться до них, но горло слишком пересохло и голос оказался слишком слабым. Белый толкнул меня вперед.
По людным улицам он привел меня на чужеземный рынок. Мы шли мимо корзин с разноцветными пряностями, ковров, украшенных узорами тонкой работы, и других товаров, которые были мне совершенно не знакомы. Ближе к концу рынка аромат пряностей сменился вонью скота. Там козы жевали сено, а немногочисленные тощие коровы взмахами хвостов отгоняли жужжащих мух.
Он принялся торговаться с покупателем на языке, которого я не понимал. Схватив меня за плечо, он поднял мою руку и похлопал меня по груди. Покупатель подумал, кивнул и протянул ему два мешочка с солью. Сопровождавший меня мужчина взял оба мешочка и толкнул меня вперед.
– Я хочу есть, – снова попытался подать голос я, повторяя руками тот же жест.
Покупатель помахал рукой вслед тому, что продал меня, и отрывистым голосом задал вопрос. Они обменялись несколькими сердитыми фразами, после чего продавец пожал плечами и ушел. Покупатель выругался ему вслед, потом порылся на столе у себя за спиной и протянул мне пригоршню фиников. Я запихал их в рот, пережевал в сладкую клейкую массу, еле набрав слюны, чтобы все это проглотить. Из-за того что я слишком поторопился их съесть, живот у меня свело еще раньше, чем я перестал ощущать их вкус, но эта боль была приятнее боли от голода.
Покупатель схватил меня за руку и повел прочь. У него была загорелая дочерна кожа, и одет он был в широкие свободные штаны, сужавшиеся у щиколоток. У себя в деревне я однажды видел индийских торговцев и сразу понял, что, должно быть, нахожусь в их стране. Мне дали простую кровать, но и она была вдвое шире той, что была у меня на корабле. Дали подушку и, впервые за много недель, накормили горячей едой. Мне дали новое имя. Произнести его или хотя бы запомнить мне было слишком трудно, но я все равно научился на него откликаться. Как меня звали на самом деле, никто и не спрашивал.
В этом новом доме я был одним из множества рабов, и в следующие несколько месяцев мы научились владеть самым разным оружием – копьем, щитом, топором, палицей и мечами с широкими кривыми клинками. Мне даже показали, как работает кремневый замок и небольшой пистолет, но пользоваться ни тем ни другим так и не разрешили.
Во дворе поместья нашего хозяина мы учились каждый день от рассвета до заката, а иногда и дольше, прерываясь только на то, чтобы быстро перекусить, поспешно зашить рану или вправить сустав. Хозяин иногда наблюдал за нами с веранды, облокотившись о перила или сидя под навесом рядом с подносом разнообразных фруктов. Его темная кожа резко контрастировала со светлой одеждой, которую он всегда носил. Нам было запрещено открывать друг другу свои новые имена. Только владельцу и учителю было разрешено обращаться к нам. Для товарищей каждый из нас оставался безымянным. Один из стоявших перед тобой мальчишек не должен был отличаться от другого, как это было бы на настоящей войне.
Время от времени к нам приводили новеньких. Я вглядывался в их лица в поисках знакомых, прислушивался к их речи, пытаясь уловить понятные мне слова. Мне хотелось иметь возможность поговорить хоть с кем-нибудь, но никого не находилось. Мой отец знал много языков, но я владел только родным, а здесь никто не мог поговорить со мной на нем. Весь мой мир стал осязаем. Я мог соприкасаться с ним только движениями рук и тела.
Раз больше мне было не с кем поговорить, я разговаривал с матерью. Я шептал ей по ночам. Пытался рассказывать истории, как это делал отец, об этой новой земле, о еде, о людях, но вскоре это пришлось прекратить. Я не мог думать о матери и продолжать делать то, чего от меня требовали.
Я размахивал оружием сначала неуверенно, потом неистово, вкладывая в каждый удар всю свою силу, и каждая моя неудача сопровождалась ударом по спине клинком, повернутым плашмя. Человек, учивший нас, был таким же светлокожим и светлоглазым, как те, кто угнал меня из деревни. У него была густая борода каштанового цвета и торчащие во все стороны короткие волосы, а через всю щеку тянулся шрам, упиравшийся в кривой обрубок на месте уха.
Он выкрикивал команды, которых мы не понимали, хватал нас за руки и за ноги, чтобы поставить их туда, куда он хотел, и бил нас всякий раз, когда был чем-то недоволен. Но я учился. Я научился упирать ногу в землю и переносить вес так, чтобы наносить сильный удар, но сохранять при этом равновесие. Я научился делать ложные выпады, отражать удары и никогда не терять контроль над оружием, каким бы это оружие ни было.
