Потом меня снова оставили висеть голого на беспощадной дневной жаре, среди полчищ вечерних насекомых, на холоде росистых рассветов. Губы мои запеклись, глаза не открывались из-за ссохшейся слизи, сопли и слюна стекали по подбородку и капали на землю. Кожа на запястьях шелушилась и отслаивалась.
Подвешенный во дворе, окруженный тучами насекомых, терзаемый болью, я должен был сделать выбор. Я мог сойти с ума или отстраниться от всего происходящего. Я сбежал, но сам не знал куда. Если бы даже мне и дали карту, я не смог бы отыскать на ней свою деревню и понятия не имел бы, как туда добраться. А даже если бы и смог, мне было некуда возвращаться. Наше место уже заняло другое племя, скорее всего добывающее железо в той же пещере и, возможно, даже живущее в наших домах.
У меня больше не было дома. Не было племени. Мне было некуда идти. Я выбросил из головы все воспоминания о деревне, о детстве. Я позволил лицам моих родных раствориться. Похоронил свою боль. Отпустил своих мертвых.
Когда веревки перерезали, португальский солдат бросил на землю рядом со мной копье. Медленными, неторопливыми движениями он отстегнул медный нагрудник, снял его и бросил в пыль. Потом достал из ножен короткий меч и бросил рядом.
– Убей меня, – сказал он.
Я посмотрел на копье. Все мое тело болело. Тыльная сторона ладони была иссиня-фиолетовой, кожа распухла и туго натянулась. Ладони были бескровные и бледные. На запястьях кожа почти полностью сошла, и плоть под ней была серой и мягкой, напоминая тухнущую рыбу. Даже взяться за копье было нестерпимо больно, но я понимал, что нужно делать. Я выбрал безымянного мальчика, стоявшего рядом, лишь по той причине, что он был ближе всех. Подняв копье, я не посмотрел парню в лицо и не колебался ни секунды. Ни тогда, ни когда-либо впоследствии. Я проткнул мальчишку насквозь, потом без сил опустился на одно колено.
– Воды… – прохрипел я.
Солдат кивнул мне и улыбнулся. На веранде над внутренним двором хозяин глотнул кофе, потом развернулся и ушел в дом.
С этого момента я научился принимать насилие и никогда не смешивать в голове две вещи: кто я такой и что я должен делать. Если убийство одного из других ребят означало лишнюю миску риса, я убивал и спал после этого спокойно. В течение следующих месяцев я учился и дрался, убивал и ел. Мои руки обросли мышцами и окрепли, ноги стали сильнее, ладони – крепче. Я еще был мальчишкой, но меня уже трудно было отличить от взрослого. И я никогда больше не колебался, исполняя приказ.
Я стал рабом. Мне больше не нужна была цепь.
Город Адзути готовился к войне. В нем чувствовалось знакомое напряженное ожидание, какое всегда висит над лагерем войска, готового выступить в поход. Токугава Иэясу, Тоётоми Хидэёси и Акэти Мицухидэ, трое полководцев, сидевших на помосте перед Нобунагой, выехали из Хонно-дзи раньше нас и уже провели в Адзути несколько дней, занимаясь обучением войск во внутреннем дворе замка.
У каждого из полководцев было свое знамя: у Токугавы – три листа дикого имбиря, обращенные внутрь, у Тоётоми – стилизованный лист адамова дерева, славящегося быстрым ростом, а у Акэти – пятилепестковый колокольчик. В колокольчике Акэти я узнал эмблему, которую носил Хидэмицу – тот солдат с перебитым носом, что остановил меня у костра по пути в Адзути.
Несколько раз я видел и самого Хидэмицу, отрабатывавшего маневры со своим отрядом. Его искалеченный нос и белая зарубка были скрыты шлемом, но хриплый голос нельзя было не узнать. Он часто совещался с Акэти, но никогда – с другими двумя полководцами.
У меня быстро вошло в привычку каждое утро часами наблюдать за войском. Почти каждый день вместе с ними тренировался и небольшой отряд женщин. Они упражнялись с оружием – в основном с нагинатами на длинных древках или луками и стрелами, но не участвовали в строевой подготовке мужчин, и я сделал мысленную заметку спросить об этом у Ранмару или кого-нибудь из стражников.
Еще меня поразило единообразие войска. В той армии, где я оказался, когда меня продали, были и европейцы, и африканцы, и индийцы. На корабле, который привез меня в Японию, были матросы со всех концов известного мира. Даже в моей крошечной деревушке время от времени объявлялись торговцы из Индии, а то и из более дальних стран. Здесь же были только японцы, и, осознав это, я ощутил себя чужим, как никогда прежде. Откуда ни возьмись на меня вдруг навалилась тоска, сдавившая грудь с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. Одиночество – это не отсутствие людей вокруг. Это их присутствие и понимание, что тебе среди них нет места.
Я попытался взглянуть на себя глазами этих мужчин и женщин, которые никогда не видели представителей иной расы, и даже представить себе не мог, насколько чуждым кажусь им я. Даже искушенный Нобунага тер мою кожу, словно ожидая какого-то подвоха. Вид их слаженной работы отдалял меня от них еще больше, но я все равно смотрел.
