Мы подошли к белым чертам, стукнули кулаками о помост, а когда мы сошлись, я обхватил его руками. Одним движением я поднял его, перекатил через бедро и швырнул на спину прямо в центре дохё.
Волна криков перешла в цунами. Ёбидаси был так поражен, что на мгновение забыл о своих обязанностях и просто смотрел на меня. Опомнившись, он подбежал ко мне, поднял веер и крикнул:
– Цукаминагэ!
Я развернулся, чтобы спуститься с помоста, но на него уже поднялся следующий борец. Он осмотрел меня с ног до головы, заскрежетал зубами и сжал кулаки. Я улыбнулся ему. Толпа за моей спиной взревела.
Иногда люди платили, чтобы увидеть, как мы бьемся друг с другом. Они носили чистые одежды и кожаные сандалии, как и наш хозяин, и у них были такие же смуглые лица и густые черные бороды. Они стояли на пыльном дворе, подбадривая нас криками, и время от времени приплачивали нашему португальскому надсмотрщику, если бой выходил достаточно интересным.
Однажды утром мы вышли на тренировочную площадку и увидели, что по бокам от надсмотрщика стоят четверо мужчин в похожей одежде, но в более тяжелых доспехах. Другие белые появились у нас впервые.
Мы, как обычно, выстроились в очередь и разобрали оружие. У меня ушло несколько недель, чтобы залечить раны после наказания за побег, но после исцеления я снова приступил к тренировкам, молча и безжалостно делая все, что необходимо. Отведя в сторону нетерпеливый выпад копьем, я плашмя ударил мальчика постарше клинком меча с такой силой, что после падения у него из ушей пошла кровь. Поднырнув под занесенную булаву, я рубанул сзади по колену своего более светлокожего противника, покрытого глубокими на вид шрамами, и повалил его.
Белые люди не кричали и не делали ставок, и я ума не мог приложить, зачем они здесь. Они бесстрастно наблюдали, иногда перешептываясь между собой и с нашим надсмотрщиком. После еще нескольких схваток надсмотрщик приказал нам остановиться. Он отобрал из нас дюжину, несколько мешочков с монетами перешли из рук в руки, и четверка новых белых повела нас в порт на другой корабль.
В трюме этого корабля нас уже ждали два или три десятка рабов. Когда мы вошли, они сидели молча, но стоило нашим стражам подняться на палубу, как разговор, который мы прервали, продолжился. Несколько слов были мне знакомы – это был не мой родной язык, но достаточно близкий диалект, который я мог понимать.
– Вы говорите на ломве? – спросил я.
Речь с трудом вырывалась из моей глотки, и я понял, как давно уже не говорил. В трюме было темно и почти ничего не видно, но ко мне, осторожно переступая через ноги других, подошел пожилой мужчина. В скудном свете я мог разглядеть половину его лица, покрытого глубокими морщинами, и длинные седые волосы, заплетенные в косички.
– Сколько тебе лет? – спросил он.
– Тринадцать.
Он хмыкнул себе под нос и покачал головой:
– С каждым годом все моложе.
– Откуда вы?
– Отсюда, – ответил он. – С этого корабля. И ты тоже.
Он снова скрылся в темноте. Больше я не разговаривал до самого конца путешествия.
Мы спали в каменном форте, обращенном тыльной стороной к воде, а его высокая передняя стена была под обстрелом днем и ночью. Прежде мне не приходилось видеть пушек, и когда я впервые почувствовал сотрясение от удара ядер о стены, то упал на пол. Никто не обратил внимания. Вокруг сновали туда-сюда люди – грязные, окровавленные и усталые. Иногда они выкрикивали приказы, иногда были совершенно невозмутимы. Для меня белые все еще оставались безликими – я пока не научился отличать их друг от друга, кроме тех, у кого были шрамы.
Старика, говорившего на ломве, я встретил снова на третий день и узнал по седым косичкам, облепившим плечи и потную спину. С самого прибытия мы занимались самой разной работой: укрепляли стены и ворота, точили и чистили оружие, убирали обломки там, где камень растрескался и частично осыпался. Но в бой мы еще не вступали.
– Еще успеем, – сказал старик, передавая мне ведерко со строительным раствором.
Я обмакнул в ведерко палку с намотанной на нее тряпицей и заполнил раствором пространство между камнями, как мне показывали.
– Кто они? – спросил я, указав подбородком в сторону армии, стоявшей лагерем под стенами.
– Их называют оттоманами. Их имена прокляты, а имя того, кого они называют Сулейманом, проклято сильнее прочих.
– А что натворил этот Сулейман?
– Мне кажется, что это какое-то старое проклятие. Не думаю, что этот Сулейман вообще существует. Во всяком случае, теперь. Это старая война. Сейчас ее ведут совсем не те люди, которые начинали.
– А чего они хотят?
Старик пожал плечами и потянулся за новым ведерком, которое передавал ему следующий человек в очереди.
– Оттоманы, португальцы… – Он махнул рукой в сторону внутреннего дворика форта. – Они все хотят одного. Они верят, что эта земля принадлежит им.
– А это так? – спросил я. – Они отсюда родом, эти португальцы?
Старика, казалось, озадачил мой вопрос, потом он рассмеялся и взял стоявшее у моих ног пустое ведерко, заменив его полным.
– Отсюда? Нет, малыш. Мы по-прежнему в Индии.
– А как далеко это от дома?
