Потирая щиколотки, я задумался над вопросом. Требование Нобунаги говорить прямо прозвучало искренне, я не заметил никакого подвоха. Я понял, что он начинает мне нравиться, и мысленно предупредил себя, что был для него всего лишь очередным заморским подарком, которые он так ценил. Тем не менее я прибыл сюда, чтобы служить. Если ему хочется, чтобы я говорил откровенно, так я и поступлю.
– Когда меня впервые увезли с родины, то продали наемнику. Он учил нас сражаться. Я убивал других мальчишек за горстку еды, видел куда более жуткие вещи. Я никогда не задумывался, хорошо это или плохо, потому что старался выжить.
Я отогнал воспоминание о мальчике-динка, корчившемся с кровавой пеной на губах под моим копьем. Отогнал воспоминание о стоявшем рядом мальчишке, которого убил после пыток просто за то, что он стоял слишком близко. Было не совсем верно говорить, что я не задумывался о том, хорошо это или плохо. Просто в тот момент я поставил необходимость выше этих соображений.
– А сейчас?
Я вытянул ноги и взглянул на Нобунагу, потом опустил взгляд на его ноги.
– Когда я вырос и хорошо показал себя на войне, то начал мечтать о мести. Я лежал ночами, пытаясь вспомнить лица тех, кто пришел в мою деревню и убил моих родных, но тогда их лица были мне настолько чужды, что я не смог бы узнать их. Я понял, что они могут быть кем угодно и где угодно. Я мог встретить их на рынке или в конюшнях. Они даже могли сражаться бок о бок со мной, и я бы не смог с уверенностью сказать, что это они. Я начал видеть их повсюду, убежденный в том, что любой встречный белый был одним из тех работорговцев, что напали на нас. Это постоянно поддерживало во мне ярость. Вы спрашиваете, что я думаю об учении иезуитов? Я думаю, что в нем содержится много хороших уроков, но всепрощение, которое они проповедуют, всегда казалось мне ошибкой. Некоторые вещи можно прощать, но есть и такие, которые прощать невозможно и нельзя. Если бы мне однажды удалось отыскать тех людей, если бы я мог сделать с ними то, что вы сегодня сделали с несостоявшимся убийцей… Я бы поступил точно так же, а может быть, и более сурово. И не считал бы это жестокостью.
Нобунага, поглаживая подбородок, задумчиво посмотрел на меня.
– Значит, ты считаешь, что жестокость оправдана, если совершается из мести?
– Учение иезуитов позволило мне по-иному взглянуть на многие вещи, но выживание для меня по-прежнему самое важное. Думаю, если человек собирается править, он должен обладать способностью и к жестокости, и к милосердию. Суждение о таких вещах – удел тех, кому никогда не придется задумываться об их необходимости.
– А как такому человеку решать, когда быть жестоким, а когда – милосердным?
– Ваш вопрос подразумевает, что жестокость – это действие. Я считаю, что это не так. Действие само по себе не может быть жестоким или нет. Жестоким оно становится, если приносит удовольствие.
– Это отец Валиньяно тебя научил?
– Ему не пришлось, мой господин.
Нобунага молча склонил голову набок. Его ладони, прежде неподвижные, раскрылись и сошлись домиком.
– Полагаю, тебе пришлось повидать много такого.
– Мой народ… – начал я и умолк.
– Продолжай… – произнес Нобунага, сопроводив слово жестом, и стал терпеливо ждать.
Я окунулся в старые воспоминания, похороненные глубоко в голове, и принялся вытаскивать факты на белый свет. К моему удивлению, они не вызвали никакой боли. Я откашлялся.
– Когда человека обвиняли в каком-нибудь проступке, за решением обращались к нашему мвене. Это не вождь, а, скорее, человек, который решает споры или дает советы. Если мвене не мог докопаться до сути дела, он требовал всех участников принести клятву, которую мы называли мваави. Назначался день принесения мваави, и собиралась вся деревня. В этот день тяжущиеся прибывали на место еще до рассвета. На огне кипятили котелок с водой, и старейшина, назначенный проводить ритуал мваави, пел над водой заклинания. Потом обвиненному приказывали сунуть руку в котелок. Если вода его обжигала, он был виновен. Если он оставался невредимым, обвинения были ложными.
– Но разве не любой человек обожжет себе руки в котелке?
– Да, – ответил я. – Потому что любой человек виновен. Иезуиты верят в праведность и порок. Я не так уверен в их правоте или в праведности любого человека.
Нобунага встал и подошел к окну. Стоя ко мне спиной, он смотрел на двор.
– Ты знаешь, что я никогда не бывал отсюда дальше, чем в неделе пути верхом, куда бы ни поехал? Ты переплыл океан, видел Европу, Индию и Африку. Скоро я стану править всей Японией. И все же я видел лишь малую долю того, что видел ты.
Он снова повернулся ко мне, и я склонил голову, все еще опираясь на одно колено.
– Каждый под моим началом жил точно так же, как жил я. Мы учились на одних и тех же историях, получали одни и те же уроки. Я получаю советы от мужчин и женщин, которые думают так же, как и я, потому что знают то же, что и я. Если бы ты был моим советником, Ясукэ, ты всегда говорил бы прямо?
– Нет, мой господин. Только не в том случае, если за это с меня срежут кожу бамбуком.
