Я улыбнулся в надежде, что разговариваю сейчас с тем же Нобунагой, который был на приеме в Хонно-дзи и которому нравились истории, развлечения и компания его людей. Наградой за риск послужил его хохот, открытый и искренний.
– Думаю, ты у нас приживешься.
Смех Нобунаги стих, но в глазах по-прежнему мелькали искорки, и теперь я понимал, почему Токугава так верен ему.
– Те люди, за которых я сражался, которые купили и обучили меня, были обречены на поражение, – сказал я. – Тогда я почти ничего не знал о том, почему они воюют, но с тех пор узнал многое. Они были на чужой земле. Они очень сильно уступали в численности. Они держались только до тех пор, пока им удавалось разобщать своих врагов. Правители разных стран, все до единого, хотели, чтобы португальцы ушли, но каждый сражался с ними по отдельности, а иногда они враждовали между собой.
Я отважился посмотреть Нобунаге прямо в глаза.
– Сегодня у вас здесь есть иностранные торговцы и миссионеры, – произнес я. – Но наступит день, когда появятся иностранные солдаты. Вы правы в желании объединить Японию под одним знаменем, под властью одного человека.
Нобунага пересек комнату и положил руку мне на плечо.
– Ты просил об обязанностях. Ты будешь служить в моей личной охране. Ты защищал отца Валиньяно и иезуитов, теперь будешь делать то же самое для меня. Я научу тебя правильно сидеть, чтобы не казалось, что тебе проткнули обе ноги, – с широкой улыбкой сказал он. – Взамен ты научишь меня тому, что видел в мире.
В школе иезуитов я узнал, что я – дикарь.
Большой корабль, на который я сел после поражения португальцев, первые несколько дней жался к берегу, прежде чем выйти в открытое море, но, зайдя в порт, мы получили новый приказ и отправились защищать осажденный Ормуз.
Первые шторма и дожди уже возвестили о начале сезона муссонов, и пока мы шли в новый бой, капитан внимательно следил за небом. Я таскал ядра морякам, которые стреляли из палубных пушек. Корабль кренился и раскачивался на высоких волнах, и хотя мы были достаточно близко, чтобы видеть лица людей на вражеских каракках, попадания по врагу были скорее делом случая, чем результатом верного прицела.
Прорвавшись через заграждения, мы бросили якорь и на шлюпках отправились на мелководье, из последних сил борясь со штормом.
На берегу город был сильно разрушен. Рабам поручили сносить дома, чтобы расчистить линию огня или лишить противника удачных позиций. Мы рыли траншеи, стоили земляные валы и прочие укрепления, чинили стены крепости, которая постоянно подвергалась артиллерийскому обстрелу, и стоило нам остановиться, чтобы передохнуть, как нас начинали бить, пинать или хлестать плетьми.
Соединенные силы индийцев и оттоманов стояли от нас на расстоянии прямой видимости. Они посменно засыпали землей мелкие места на реке, сооружая дамбу, и мы спешили подготовить оборону к неминуемому штурму. Каждый день мы следили за тем, как идут дела у них, а они следили за нами.
Они бросились на приступ, когда бушевал шторм. Сильный ветер и дождь превращали обычный хаос битвы в нечто ранее неведомое. Передавать приказы было невозможно. Вражеские солдаты появлялись из-за завесы хлещущего ливня совершенно внезапно. Вспышки выстрелов фитильных пистолетов в темноте напоминали светлячков, а звук пролетающей над ухом мушкетной пули тонул в свисте ветра. Можно было лишь услышать тихий свист и, если пуля пролетала достаточно близко, ощутить мгновенную вспышку тепла.
Меня ранило один раз, в руку, и я даже расслышал треск кости, но мне не оставалось ничего другого, как сражаться дальше, сжимая алебарду здоровой рукой. Мы скользили в грязи и налетали на врагов, валили друг друга на землю и, убив противника, поднимались снова. Когда ночь принесла передышку, офицер дернул меня за руку, чтобы вправить кости, и привязал к предплечью короткую палку, чтобы рука держалась прямо. После этого он отправил меня снова копать, чинить и готовиться к сражению следующего дня. Я, все еще мальчишка, несмотря на усталость, был вынужден выполнять свою работу под страхом порки, пытки или казни.
В первые дни осады сначала кормили офицеров, потом – солдат, а уже потом – рабов, но по мере того как запасы истощались, рабов попросту перестали кормить. Мы рыскали в поисках пропитания, отыскивая еду у убитых солдат и таская то немногое, что еще оставалось на складах в городе за пределами крепости, борясь за объедки с крысами и одичавшими псами.
После нескольких месяцев боев крепость была спасена, погода наладилась, и мы двинулись вглубь страны. Пока мы сражались, сезон дождей наступал и уходил еще трижды, но наконец между нами и врагом установился мир. Тогда на моем лице впервые появились волосы, но рабам позволялось держать в руках острые предметы только под надзором офицеров, поэтому я неловко соскребал их с кожи в большой палатке, и кровь из порезов капала в тазик с водой под смех окружавших меня взрослых.
Когда пришло время возвращаться на корабль, на него погрузили ковры, пряности, дерево и то из награбленного, что уцелело за время осады, и мы снова вышли в море.
