Я уже достаточно изучил португальский, чтобы поддерживать простой разговор, и прибился к компании из трех солдат.
– Ты хорошо сражался. Когда вернемся в Европу, мы постараемся, чтобы о тебе позаботились.
– Держись ближе к нам, – добавил другой. – Я лично тобой займусь.
За время войны они сильно исхудали, и сквозь кожу проступали кости, что было особенно заметно на шее и плечах. Их лица под клочковатыми бородами были покрыты копотью и ссадинами, а ногти на пальцах были неровно обкусаны. Они передавали по кругу бурдюк с отвратительным на вкус пойлом, беспрестанно похлопывая себя по груди, чтобы убедиться, что мешочки с пуговицами и пряжками, которыми они сумели обзавестись, по-прежнему на месте. Я не доверял им, но был слишком измотан, чтобы сохранять бдительность. Да и другого выбора у меня не было. Я решил, что безопаснее быть рядом с людьми, которым не доверяю, чем с теми, которых не знаю.
Мне хотелось залечить руку и дать отдых телу, но времени на это оказалось мало. Когда ветер стих, меня посадили на весло. Я драил палубу, чинил порванные паруса, обмывал больных, заворачивал и выносил на палубу тела тех, кто так и не поправился.
Когда мы наконец пришли в порт, люди обрадовались так сильно, что я понял – они вернулись домой. Троица солдат, к которым я примкнул, повела меня по мощенным булыжником улицам и обменяла меня у фермера на тощую свинью. Я не сопротивлялся. Фермер, в свою очередь, предложил меня церкви. Судя по всему, в счет долга.
– Я могу работать, – сказал я по-португальски. – Я буду полезен.
– Ты крещеный?
Последнего слова я не знал, поэтому не ответил. Священник недовольно скривил губы, но все же кивнул фермеру в знак согласия.
Меня отвели во двор и выдали ведро с водой и кусок мыла. Это было лучше, чем в тот раз, когда белые работорговцы окатывали нас холодной водой с расстояния, и такая простая вещь, как возможность помыться на свежем воздухе, показалась мне роскошью.
Я отсыпался два дня, вставая только справить нужду или попить из чашки, которую мне выдали. Когда я окончательно пришел в себя, священник одел меня в белые одежды и окунул мою голову в воду. Он произнес несколько слов на языке, которого я прежде не слышал. По интонации я понял, что он задал мне вопрос. Теперь он выжидающе смотрел на меня. Я кивнул, не зная, на что соглашаюсь. Он снова окунул меня в воду. Подняв мою голову снова, он поприветствовал меня и сказал, что я спасен.
– Ты сказал, что можешь работать? – спросил он, пока я отряхивался.
Я кивнул.
– Хорошо. Мы здесь не терпим праздности. Ты видел сад. Можешь начать там. Его нужно поливать каждый день и пропалывать через день. Еще нужно будет чинить одежду, готовить еду и, конечно же, поддерживать везде чистоту.
– Спасибо, отец. Я сделаю все, о чем вы просите.
Священник нахмурился.
– А еще ты будешь ходить на занятия, но не тревожься, если они покажутся тебе слишком сложными. Мы начнем с твоего акцента. Ты разговариваешь словно животное.
Мои дни состояли из трудов и уроков, в точности как и сказал священник. Я нахватался слов от солдат и моряков, но произносил их по-африкански. Меня наказывали до тех пор, пока я не начал выговаривать слова точно так же, как они сами.
Меня учили истории, латыни и религии, а когда у меня оставалось время между уроками и работой, я тренировался. Оружием мне служила сломанная ручка от старой метлы. Я держал ее словно копье. Упершись ногами, я размахивал ею, поворачивался и делал выпады, отрабатывая движения раз за разом, обливаясь потом, но следя за биением сердца и дыханием.
Руки и стопы, бедра и плечи двигались, но мысли оставались спокойны, а воспоминания были загнаны как можно глубже.
Работы и уроки, которые давали мне священники, были нетрудны, но цена несовершенства была высокой. Тыльные стороны моих ладоней были постоянно исхлестаны из-за того, что я упустил какой-нибудь участок во время приборки или недостаточно усердно отгладил одежду после стирки. Когда на моих руках образовались рубцы и я перестал чувствовать удары хлыста, с меня стали снимать обувь и били по голым пяткам. Каждый вечер я лежал на кровати, позволяя ритмичным вспышкам боли и пульсирующему току крови в искалеченных руках и ногах убаюкивать себя.
Среди уроков, которые мне преподавали, была и география, но когда там говорили об Африке, это была не та Африка, которую я знал. Они говорили о племенах дикарей, неразумных и безнравственных, которые купались в реках и молились деревьям, ходили полуголыми, были склонными к насилию и проводили немыслимые ритуалы.
– Мы не молимся деревьям, – опрометчиво сказал я. – Мы приносим дары к дереву мсоро и молимся там Богу о безопасной работе в шахтах, о хорошем урожае и о здоровье семей.
Священник схватил меня за волосы, багровея от гнева, и потащил меня прочь со скамьи.
– Похоже, мало тебя били плетьми по рукам.
