Он выволок меня во двор, срезал свежую лозу и хлестнул меня по спине. Удар был такой силы, что кожа под тонкой рубашкой лопнула, и от боли у меня подогнулись колени. Я оказался на земле. Один из братьев подал ему плетеный хлыст, и, отбросив лозу в сторону, он принялся хлестать меня.
Мне было трудно дышать. Стоя на четвереньках посреди двора и чувствуя, как по подбородку стекает слюна, я ждал окончания избиения. Когда оно подошло к концу, мне на шею надели деревянное ярмо – такое тяжелое, что братья надевали его втроем.
– Встать!
Я приподнялся на колено, но не мог оторвать голову от земли. По спине снова яростно щелкнул хлыст.
– Встать!
С огромным трудом я подтянул ноги, потом, положив ладони на ярмо, со стоном медленно поднялся и стоял, покачиваясь на нетвердых ногах. Обретя равновесие, я ощутил всю сокрушительную тяжесть ярма на шее и плечах. Священник встал передо мной, сгорбившимся под весом ярма, и его глаза наконец-то оказались вровень с моими.
– Не говори мне о ваших безбожных традициях. И никогда больше мне не перечь. Ты будешь стоять так до конца дня и всю ночь. Если я или кто-то другой увидит тебя сидящим, наказание начнется снова.
Он развернулся и ушел, и остальные братья последовали за ним.
Я стоял. Когда сгустились сумерки, небо потемнело и стало прохладно, мои ноги ослабли, плечи онемели, а спина пульсировала от боли, вызванной поркой и тяжким грузом. Я накрепко запомнил тот совет, что дал мне старик, говоривший на ломве. Рабу опасно высказывать свои мысли.
Когда утром с меня сняли ярмо, я рухнул на булыжную мостовую двора и в первый и единственный раз в своей жизни взмолился о пощаде.
С этого момента я слушал. Я ходил на опухших ногах, выполнял работу потрескавшимися и немеющими ладонями, а потом садился на деревянную скамью и отвечал на уроках лучше, чем любой из послушников.
Я стал держать в себе даже больше, чем прежде. Я работал, учился и хранил молчание. Даже когда речь шла об Африке, я сидел тихо и со стыдом слушал, как мне преподают мою собственную историю, нещадно ее перевирая. Только так я мог выжить.
Я даже не пытался рассказывать им об ичияо, когда все члены общины собирались вместе, чтобы помочь одной из семей выполнить работу, или о хижине М’Мверы, куда я должен бы был отправиться, когда подойдет срок обрезания, если бы белые не угнали меня в столь юном возрасте, и где я бы оставался целый месяц, изучая обычаи нашего народа, прежде чем вернуться в деревню взрослым мужчиной.
День за днем, месяц за месяцем их слова находили место в моей голове, и я допускал это. Я позволил им заменить мои слова своими, заменить мои верования своими, заменить мою историю своей. Стерлись из памяти воспоминания о деревне, о рассказах отца, о родных, пока я не начал задаваться вопросом, кто же из нас не прав – священники или я. А потом я перестал задумываться и об этом.
Каждое утро во двор приносили свежий стебель бамбука, и голова убийцы лишалась еще одного клочка кожи. К третьему дню он сошел с ума, пытаясь ухватить зубами насекомых, ползавших по его лицу, чтобы хоть что-нибудь съесть. Он жадно подставлял язык под тоненькую струйку воды, которую вливал ему в рот слуга, а иногда и пытался пить кровь, стекавшую по щекам и подбородку. Он был в сознании, но взгляд у него был отсутствующий, и, заглянув в глаза, можно было запросто уверовать в тот ад, о котором твердили иезуиты.
Я невольно вспоминал собственную пытку, когда меня подвесили в центре учебного двора. Вспоминал собственные отчаянные попытки извернуться, чтобы поймать ртом воду, капавшую с тряпицы. Тогда я и понял, как легко сломать человека.
Теперь меня вызывали в замок каждый день. Иногда краем глаза я замечал Томико, молчаливую служанку с оранжевыми искорками в глазах, но у меня не было возможности поговорить с ней. Во время одной из вечерних прогулок я снова заметил, как она тихо выходит из замка в полном одиночестве. Может быть, мне и показалось, что я напугал ее в Хонно-дзи, но она уж наверняка испугалась, когда я вдруг попросил ее помочь мне узнать ее культуру и народ, подойдя к ней в городе. Мне очень хотелось узнать, куда она уходит, но она выскользнула за ворота и отправилась вниз по дороге к городу, прежде чем я успел остановить ее и поговорить.
Обязанности, возложенные на меня, были просты. Нобунага принимал множество послов, просителей и высокопоставленных слуг в разных приемных по всему замку в зависимости от положения посетителя. Я стоял на страже рядом с Нобунагой, по-прежнему вооруженный черным мечом и длинным копьем, привезенными из-за моря. Каждый посетитель кланялся Нобунаге, но потом отваживался искоса взглянуть на меня, прежде чем перейти к делу. Я понимал, что стою здесь не только ради охраны, но и в качестве диковинки и средства устрашения, но согласился с этой ролью и большинство взглядов встречал, сердито нахмурив брови, и про себя посмеивался всякий раз, когда кто-нибудь при этом вздрагивал от страха.
