Но я помнил, что у Нобунаги есть враги. Несостоявшийся убийца, с которого медленно срезали кожу во дворе, был тому подтверждением. Я сохранял бдительность и старался узнавать все, что только можно. Я наблюдал за мужчинами и женщинами, представавшими перед Нобунагой, так же как наблюдал за солдатами, пытаясь предугадать их намерения, отыскать признаки того, что они что-то скрывают или чрезмерно нервничают. Я обратил внимание, что те, чей ранг позволял носить меч в присутствии Нобунаги, всегда вынимали ножны из-за пояса с левой стороны и клали их на землю по правую руку, вставая на колени. Увидев это несколько раз, я понял, что меч, лежащий слева, легко мог быть выхвачен бойцом, привыкшим действовать правой рукой, но меч, лежащий справа, служил символом мира, знаком отсутствия агрессии или угрозы.
Говорили, разумеется, и о военных делах, но часто речь шла и о вопросах управления – землемерные работы, споры из-за налогов, качество урожаев риса, добыча серебра в шахтах, распределение земель, оплата работ, учеба и новые назначения, женитьбы, ремонт и укрепление замков, стоимость вооружения солдат, их кормежки, кому и какие привилегии дать, кого их лишить, запросы средств для содержания императорского дворца и резиденции в Киото, а также и религиозные споры – одни храмы требовали плату за молитвы об успехе Нобунаги, другие осторожно просили ограничить деятельность иезуитов, а то и вовсе ее запретить.
От последних Нобунага обычно просто отмахивался, и строительство иезуитского храма шло полным ходом. В работах участвовало все больше людей, и все чаще стали появляться священники, присланные наблюдать за строительством. Некоторых из них я узнавал, но в основном все равно избегал их. Отвращение охватывало меня всякий раз при виде знакомых одеяний и растущих стен церкви, ведь я понимал, что это и есть мерило моей ценности.
Нобунага был совершенно непредсказуем, но вполне последователен. На каждой новой территории, признававшей его власть, он вводил стандартную денежную единицу, упорядочивал систему налогов, проводил точную перепись населения и обмер земли, приказывал поддерживать дороги в хорошем состоянии, отменял таможенные барьеры и способствовал развитию торговли и ремесел. Временами Нобунага был нетерпелив, если кто-то слишком долго колебался, высказывая свою просьбу, а временами – суров с теми, кто, как ему казалось, плохо справлялся со своими делами, но он внимательно изучал все представленные ему сведения и судил разумно и справедливо. От человека его положения едва ли можно было требовать большего.
Что касается дел военных, то с запада начали привозить первые головы – знаки побед Хидэёси и Мицухидэ. Головы передавали особым слугам для подготовки к представлению. Их очищали, умащали благовониями и готовили к демонстрации, придавая лицам торжественные выражения, натирая волосы маслом и стягивая их в узел, а зубы зачерняя углем. После этого головы выставляли на деревянных дощечках с крошечными резными табличками.
Тела привязывали к столбам во дворе с куда более практической целью. На них испытывали новые клинки, рубя их до тех пор, пока оружие не признавали годным, а тела не оказывались порубленными на мелкие куски, которые могли растащить птицы. В воздухе висел запах застоявшейся крови и гниющей плоти, и я подозревал, что это тоже делалось намеренно. Это позволяло закалить и подготовить менее опытных бойцов к тому, что их ждет впереди.
Нобунага пригласил меня участвовать в охоте вместе с Ранмару, Огурой и Дзингоро. Город, окружавший замок Адзути, примыкал к озеру Бива, служившему преградой на пути врагов и открывавшему обзор на очень большие расстояния. На озере было три крупных острова, и до ближайшего из них, Окисимы, можно было легко доплыть на лодке в поисках дичи в его болотах и лесах.
Нобунага прекрасно владел искусством соколиной охоты и всегда с явным удовольствием смотрел, как его птица возвращается с кроликом или другим мелким зверем в когтях. Все мои спутники лучше меня стреляли из лука, что стоя, что из седла, но все же мне удалось произвести на них впечатление, поразив кабана броском копья с тридцати шагов.
Когда мы подъехали к убитому животному, Ранмару остановился и прокричал:
– Да здравствует Ясукэ, гроза кабанов!
Он обернулся ко мне и, увидев не изменившееся выражение моего лица, похлопал меня по плечу, давая понять, что это была шутка.
– Да будет тебе, Ясукэ. Ты же воин, разве не так? Ты должен учиться бахвальству. У Огуры так очень хорошо получается.
Уловив намек, Огура вытащил из седельной сумки небольшого кролика, держа его за задние лапы. Придав лицу нарочито суровое выражение, он провозгласил:
– Я – Огура, и в мире нет такой твари, которая сумела бы укрыться от моего взгляда или от моего лука! Я выпустил тысячу стрел и снял тысячу шкур, и ни разу мое оружие не поразило землю или дерево – только плоть.
