– Да-да, – перебил его Дзингоро с куда менее серьезным видом. – Мой брат – гроза всякой мелкой живности и грызунов, но на каждую его шкуру я, Дзингоро, снял три. Мой брат охотится на то, что бежит от него, а я – на то, что бежит на меня.
– Ты охотишься на то, во что попадаешь по ошибке, – огрызнулся Огура.
Оба брата улыбнулись. Ранмару кивнул в мою сторону.
– А чем ты можешь похвастаться, Ясукэ? Горбатыми пустынными лошадьми? Или гигантскими клыкастыми зверями?
Я рассмеялся, но, привыкший скрывать свои чувства, тут же проглотил смех. В глазах Ранмару я увидел блеск и понял, что все его шутки были лишь затем, чтобы я ощутил себя в своей тарелке. Это была мелочь, но меня она тронула.
– Жаль, что он не хвастал своим умением бороться, – сказал Дзингоро. – Это сберегло бы мне пару монет на турнире.
Ранмару еле заметно одобрительно кивнул. Я обернулся к Дзингоро, устрашающе посмотрел на него, потом выпятил грудь, насколько только сумел, и ударил в нее кулаком.
– С моей скоромностью сравнится только моя сила, Дзингоро. Сожалею, что и то и другое так дорого тебе обошлись…
Я собирался продолжить, но Нобунага вдруг остановил лошадь, положил стрелу на тетиву и выпустил ее, потом – вторую, за ней – третью.
Трава перед нами даже не трепетала, когда он выстрелил в первый раз, но три куропатки, сорвавшиеся из высоких зарослей, свалились на землю, пронзенные стрелами. На мгновение мы ошеломленно замерли в седлах.
Нобунага повесил лук на место и чуть заметно изогнул губы в усмешке.
– Я – Ода Нобунага, и самые хвастливые воины Японии собирают мою добычу.
Огура и Дзингоро поклонились и, хохоча, поехали подбирать убитых птиц.
Неотложных дел, требовавших нашего возвращения, не было, поэтому мы развели на берегу костер. Еще не стемнело, но цикады уже завели вечернюю песню. Огура и Дзингоро потрошили птиц. Один освежеванный кролик уже сушился на сделанной на скорую руку подставке, а я тем временем свежевал другого. Ранмару же разводил огонь. Еще три птицы уже кипятились в подвешенном над костром котелке, чтобы с них легче было снять кожу и перья.
– Ты сегодня хорошо стрелял, – сказал Огура брату.
– Спасибо. В последнее время я старался не есть груш.
Огура перестал срезать кожу с куропатки, которую держал в руках, и посмотрел на другую сторону костра, где сидел Дзингоро.
– Ты старался не есть груш… – повторил он с еле заметной вопросительной интонацией.
Рядом со мной чуть дрогнули плечи Ранмару, словно тот пытался сдержать смех.
– Да, – ответил Дзингоро, выщипывая перья птицы, которая уже сварилась и остыла. – Из-за груш ухудшается зрение. Это мешает целиться. Я старался их не есть.
Огура раздраженно развел руками.
– Кто тебе такое сказал? Я сам прибью того, из-за кого моему брату пришлось сказать такую глупость!
– Если есть слишком много груш, то испортится зрение. Это всем известно.
Теперь уже Ранмару оставил попытки скрывать смех.
– Дзингоро, твоя жена, наверное, все груши в округе объела в брачную ночь.
Дзингоро изобразил гнев, но вскоре и сам зашелся в хохоте, к которому присоединились Огура и Ранмару. Я улыбнулся, но сдержал смех. Если Нобунага и слушал наш разговор, то не подавал вида. Он сидел спиной к костру, глядя, как водомерки скользят по зеркальной поверхности озера. Он оглянулся, и наши взгляды встретились на миг, прежде чем я опустил голову.
Он еле слышно откашлялся, и смех тут же утих.
– Я позабочусь о том, чтобы мои лучники больше не ели груш, – с ухмылкой произнес он, поворачиваясь лицом к костру. – Впредь прошу доводить до меня столь мудрые военные советы немедленно.
Нобунага был вовсе не лишен обаяния и остроумия. Его любопытство, ясность ума и внимание к деталям напоминали мне Валиньяно, но, хотя оба они проявляли величайшую преданность своему делу, я не припоминал, чтобы Валиньяно хоть раз шутил со своими людьми. И все же я позволил себе очароваться и Валиньяно, но только затем, чтобы выяснить, что был для него лишь вещью. Я решил сохранять осторожность в решениях о верности, но не в силах был отрицать, что эти люди мне нравились.
Ранмару бросил ветки, которыми орудовал в костре, видимо, удовлетворившись исходящим от огня теплом. Он поднял голову и посмотрел на меня.
– Ясукэ, а кто из лучников, с которыми ты сталкивался, был страшнее всего?
– Страшнее всего? – Я увидел, что все лица теперь обращены ко мне. – Самыми страшными лучниками, которых я видел, были те, кто стрелял в меня.
Все рассмеялись.
– Тебе больше нравится лук или аркебуза? – спросил Огура.
Я задумался над ответом, срезая очередную длинную полоску кроличьей шкурки.
– Лук более точен в надежных руках. Но он требует умения и опыта, а аркебуза – нет. Аркебуза может промахнуться, но все равно нанести урон, на худой конец напугать лошадь или даже солдата.
– Они эффективны, – заметил Нобунага. – Впрочем, не все с тобой согласятся. Есть традиционалисты, которые считают, что я ошибаюсь, используя оружие португальцев. Акэти предпочитает вооружать своих воинов луками. Он говорит, что войны выигрывают воины, а не оружие.
