Пока Мори не двинутся в поход, решающего сражения можно было не ждать, но они, похоже, были готовы вот-вот начать действовать. Тем временем войско Токугавы тоже выступило в поход. С падением Иги держать Токугаву в резерве уже было не нужно, и его послали на восток – завершать завоевание владений Такэда. Клан Такэда был крайне ослаблен чередой разгромных поражений, из которых самое жестокое нанес им сам Нобунага при Нагасино. Но Такэда Кацуёри не сдавался. Токугава увел свою армию тихо, под покровом ночи, без той помпы, с которой выступали в поход Акэти и Тоётоми.
На пути клана Ода к объединению Японии стояли лишь ослабленный клан Такэда на востоке и все еще опасный, но сильно уступающий в численности клан Мори на западе. Нобунага встал, явно довольный докладами.
– Людям нужно развлечение.
Чтобы отметить победу в Иге, Нобунага приказал устроить спектакль. По просьбе Нобунаги из Киото приехали актеры театра но. Мы собрались вокруг сцены в соответствии со своим положением – те, кто жил ближе всего к вершине горы, стояли ближе к сцене, а те, кто жил ниже, занимали места дальше. Сама сцена во дворе была постоянной – деревянный помост, под которым были врыты горшки, чтобы усиливать звук; с крышей, как у святилища, и нарисованной на заднике сосной. Слева от сцены была наклонная рампа для выхода актеров, перед которой росли три невысокие сосенки. Сцена была окружена полированными белыми камешками, отражавшими свет фонарей и придававшими ей блеск.
Справа от сцены пел небольшой хор, а в задней части сцены стояли на коленях четверо музыкантов – трое с небольшими обтянутыми холстом барабанами и один с флейтой. Было сыграно пять коротких пьес. В каждой из них один актер играл в деревянной маске, а остальные с открытыми лицами. Костюмы были вычурные – золотистые одеяния с широкими плечами и шелка, расписанные морскими раковинами, веера с вышитыми драконами и скорпионами. Движения были то еле заметными, то подчеркнуто театральными.
Я плохо улавливал, что происходит, но ощущал смутную тревогу, глядя, как мужчины топают ногами, танцуют и поют. Ведущий актер постоянно менял маски – печальная женщина, яростный демон, безумный старик, умиротворенный монах.
В самой длинной из пьес странствующий монах встретил женщину, плачущую перед святилищем. Когда он спросил о святилище, она попросила его помолиться о человеке, похороненном там, а потом сказала, что она – призрак, и исчезла. Во втором акте пьесы она вернулась, облаченная в боевой доспех, скорбя о том, что не смогла присоединиться к своему господину в смерти.
В какой-то момент спектакля Ранмару положил ладонь мне на плечо и встревоженно посмотрел на меня. Я бросил взгляд на него, потом отвернулся. Спектакль меня потряс, но я не знал, смогу ли выразить причину словами. Пьесы были короткие и неторопливые, но для меня они пролетели в одно мгновение.
К тому времени, когда представление закончилось, я был весь в поту. Когда толпа двинулась к воротам замка, я отправился в противоположном направлении, чтобы подышать воздухом. Я вышел к каменной стене в дальней части замка, выходившей на озеро Бива, и сел на землю у ее подножья.
Спектакль вызвал воспоминания о доме – воспоминания, которые я годами гнал от себя и старался обуздать. В моем детстве были праздники, когда женщины раскрашивали лица пастой, изготовленной из разных минералов, танцевали и играли на барабанах, пока мужчины ходили на ходулях, наряженные в маски духов и животных.
Однажды я нашел праздничные ходули отца, спрятанные у него под верстаком. Я тайком ушел на край деревни, чтобы потанцевать на них – падал, вставал, танцевал, снова падал. Я ссадил кожу на коленях и локтях, разбил в кровь подбородок, но продолжал практиковаться, пока наконец не сумел исполнить короткий танец: высоко поднимал ноги, размахивал руками и запрокидывал голову, подставляя горло солнцу. Вернувшись, я не смог скрыть того, что наделал, но мать с отцом меня не наказали и не смогли скрыть, что моя выходка скорее развеселила их, чем разозлила.
Я не знал, жив ли еще мой отец. Не знал, где похоронена мать. Отец отыскал бы ее среди трупов и позаботился бы о том, чтобы все традиции были соблюдены. Возможно, он сделал бы это для всех них. Ведь не пощадили никого.
Меня захватили в рабство в двенадцать. Тогда я мечтал отправиться в хижину М’Мверы вместе с другими мальчиками моих лет, изучать обычаи взрослых, чтобы, вернувшись к семье, быть признанным мужчиной. Вместо этого я был продан в далекие страны, убивал мальчишек, убивал мужчин, хоронил мертвецов, сжигал трупы или заворачивал их в парусину и выбрасывал в море. Я видел болезни и смерть, жестокость и насилие. Я видел, каковы мужчины на самом деле, и от этого мне хотелось снова стать мальчишкой. Сидеть рядом с матерью, когда она бьет в барабан, и смотреть, как танцует отец.
Я не позволял себе оплакивать их ни в трюме корабля, ни во время обучения у наемников, ни на занятиях у иезуитов, но теперь, в темноте у крепостной стены в далекой земле, о существовании которой прежде и не подозревал, плакал по ним.
