Нобунага сосредоточил на мне все внимание, а я сосредоточился на нем, танцуя только для него, как мой отец танцевал только для меня. Движения казались чужими. Я уже прожил в разных землях больше, чем в своей собственной. Я вспомнил сладковатый запах манго и апельсинов на ветру, звуки песен моего народа, гордость, которую я ощущал всякий раз, когда отец, скрытый под маской, поворачивался ко мне. Я вспомнил его лицо, потом – лицо матери, бабушки, и вспомнил отчетливее, чем когда-либо прежде.
Движения становились более естественными. Я уперся ходулями в землю и поскреб ее правой ногой, будто носорог, готовый броситься в атаку. Я вскидывал ходули высоко за спиной и широко разводил руки, кружился на месте и прыгал, и с каждым движением я понемногу избавлялся от того стыда, который вбили в меня иезуиты. В голове я слышал бой барабанов, пение, и впервые ощутил связь с предками, со своей деревней и с той жизнью, которой мог бы жить. Легкость. Понимание. Связь с чем-то глубинным, чего у меня так и не смогли отобрать, но что я не знал где искать. Я танцевал, пока не взмок, пока мышцы не заболели от напряжения, а ноги не покрылись мозолями от колышков на ходулях. Тогда бой барабанов в моей голове утих.
Я без сил повалился на землю. Толпа молчала, ожидая реакции Нобунаги. Он встал с табурета, подошел к тому месту, где я лежал в пыли, и поклонился мне, коснувшись лбом земли.
По толпе пробежал приглушенный шум, потом – шелест одежд, когда они один за другим тоже начали кланяться мне. Но они просто следовали примеру Нобунаги, в то время как его поклон был знаком искреннего уважения. Я был растроган едва ли не до слез. Я стоял рядом с ним уже несколько недель, пока приезжие феодалы привозили роскошные подарки и щедрые знаки благодарности, но не мог предложить ему ничего, кроме службы.
Я снял маску и протянул ему. Ранмару вышел вперед, чтобы принять ее, но Нобунага жестом остановил его. Он сам взял маску из моих рук, и какой-то миг мы сидели с ним вместе на земле, как равные.
Если настроение Нобунаги улучшилось, то жители Адзути несколько помрачнели.
Солдаты, и прежде сосредоточенные и дисциплинированные на учениях, теперь занимались еще усерднее. Оставшаяся часть войска Нобунаги понимала, что скоро и им предстоит выйти на поле битвы. Оставалось только определить, отправятся ли они на запад, помогать Акэти и Тоётоми против клана Мори, или на восток, поддерживать Токугаву против Такэды.
Иногда я занимался с ними, иногда – отдельно. Вместе с ними я учился выверять движения своего тела, резко работать запястьями, чтобы резать мечом, а не размахивать и рубить. Без них я откладывал меч в сторону и тренировал только ноги, скользил на них вперед и назад и из стороны в сторону, постоянно держа их широко расставленными, стараясь научиться двигаться так, как нужно. Людям, которые раньше собирались на меня поглазеть, это наскучило, и они перестали приходить.
Иногда по ночам мне снились сны о людях из моей деревни, но не связанных у плавильной печи, а зарытых в песок по горло, пока португальские работорговцы срезали с них кусочки кожи вместе с волосами с помощью заточенных стеблей бамбука, а потом поднимали к небу клочья плоти и волос и пускались в безумный пляс, громко обращаясь к своему богу на небесах.
Другими ночами я гулял. Днем я избегал появляться у церкви, не желая видеть священников или растущие толпы японцев, которые стекались к ним. Ночью же я позволял себе останавливаться возле нее. Работы шли быстро. Иезуиты благоразумно построили церковь меньших размеров, чем стоявшее по соседству синтоистское святилище – один из предметов гордости Нобунаги. Но все равно христианская церковь выглядела по-своему не менее внушительно.
Стены построили из плотно пригнанных камней разных оттенков, игра которых была еле уловима, но прекрасна. Дверь была из толстого дуба, привезенного за большие деньги, а рядом с ней оставался заостренный вверху продолговатый проем, пока заколоченный деревом, которое вскоре должно было уступить место витражному окну, заказанному отцом Валиньяно. Оно станет первым подобным окном в Японии.
Мое отношение к иезуитам было сложным. Среди них были и хорошие люди, и те, кому нельзя было доверять. Португальские священники, которым меня отдали вначале, обращались со мной как с животным, но Валиньяно, несмотря на предательство в Хонно-дзи, вел себя иначе. Они преподали мне много суровых уроков, но и дали ценные знания о языках, культуре, истории. Их идея милосердия и прощения была достойной, хотя иные из проповедовавших ее и не были достойны произносить подобные слова, и я не знал, как отделить идею от людей, слова от поступков.
Краем глаза я заметил движение. Тень соскользнула по ступеням замка Адзути. Я был уверен, что это Томико. Поспешив за девушкой, я нагнал ее у ворот.
– Томико…
Она резко обернулась с таким же испугом на лице, как и в тот момент, когда Нобунага приказал мне поднять ее в Хонно-дзи.
– Простите, что напугал вас. И прошу прощения за то, что было раньше, если я слишком о многом попросил.
