Он по-прежнему не оборачивался. Открыв краски, он готовил их на тонкой дощечке. Я наблюдал за его работой.
Он остался и помог мне, хотя у него не было для этого никаких причин. Добро было его выбором, от которого он не ожидал никакой выгоды, и, возможно, Нобунага проявлял доброту из тех же соображений.
Актер обращался с маской ловко и уважительно. Я вспомнил отца, танцующего надо мной, не сводящего с меня глаз, с легкостью передвигающегося на ходулях. Подумал, как же мне хотелось станцевать с ним. Хотя бы раз.
– У вас не найдется еще немного дерева? – спросил я. – Я хотел бы сделать еще кое-что.
Я мало успел узнать об обычаях собственного народа. Я наблюдал, и, кроме этих воспоминаний и наблюдений, у меня не было ничего. Актер вернулся в Киото, оставив мне в подарок небольшой резец из своего набора инструментов. Он пожелал мне удачи, а я пожелал удачи ему. Мы закончили натирать и раскрашивать маску, и, хоть моя и не могла сравниться в качестве с его масками, она получилась вполне сносной.
Однажды утром, когда Нобунага закончил завтрак, я попросил его выйти со мной во двор.
– Я хочу кое-что вам показать.
Нобунага, как всегда снедаемый любопытством, видимо, обрадовался и пошел со мной, не задавая вопросов. Его сопровождали Ранмару, Огура и Дзингоро.
Когда мы спустились по ступеням замка, я, извинившись, убежал в домик стражи. Спустя несколько мгновений я вернулся уже совершенно в другом обличии.
Я соорудил пару деревянных ходуль длиной локтя в полтора с колышками, на которых мог стоять. Описать их старику-актеру оказалось труднее, чем изготовить. Он недоуменно смотрел на меня, пока я рассказывал, что хочу сделать, и в конце концов пожал плечами и выдал мне самые крепкие куски дерева из тех, что у него были, а потом заглядывал через плечо, наблюдая, как я обрезаю их по длине и соединяю.
Вместо более традиционного наряда я обернул вокруг талии длинное шелковое полотнище – такое длинное, что оно свисало почти до самой земли. Над полотнищем я был без рубашки – простое ожерелье и браслеты из рисовой соломы, и в каждый браслет воткнуто по несколько фазаньих перьев. А лицо я скрыл маской носорога – серой, с сердитым выражением и коротким изогнутым рогом, приклеенным на высохшую глину.
Фыркая и играя мускулами на руках, груди и плечах, я вышел во двор. Среди небольшой группы людей, работавшей у подножья замка, раздались удивленные вскрики. Один из стражников Нобунаги в ужасе потянулся за копьем, но не смог направить его на меня. Я испытывал такое волнение, какого не испытывал с детства. Сердце тяжело колотилось, а маска, казалось, колыхалась на моем лице с каждым вдохом. Собралась небольшая толпа. Все смотрели на меня – кто изумленно, кто потрясенно, кто с испугом.
Сначала люди начали перешептываться, потом тыкать в мою сторону пальцами, потом некоторые стали смеяться. Под маской я чувствовал жар собственного дыхания. Я опасался, что совершил ошибку, что меня сочтут за безумного дикаря и варвара, какими считали мой народ иезуиты. Нобунага одним резким взглядом заставил собравшихся умолкнуть. Он потребовал табурет. Он вышел вперед и сел передо мной в одиночестве, а остальные окружили нас.
Я дважды резко воткнул ходули в землю. Запрокинув голову, ткнул коротким серым рогом в небо. Сначала мои движения были осторожны. Я скорее вспоминал их, нежели чувствовал. В оружейной я позаимствовал металлические пластинки, которые привязал к пальцам, чтобы отщелкивать ими ритм.
В деревне у нас были бы барабаны, целый ряд барабанщиков, которые били бы в них мозолистыми от работы в шахтах или на полях руками. Были бы резные дудочки, в которые дули бы старейшины, издавая высокие свистящие звуки. Другие танцоры повязали бы на щиколотки веревочки с нанизанными на них орехами макадамии, которые побрякивали бы при каждом шаге или прыжке. Двигаться на ходулях было неловко, но с каждым шагом я привыкал.
Среди барабанщиков была бы и моя мать, и ее лицо было бы единственным улыбчивым среди серьезных, потому что она была не в силах скрыть радость от игры, как я не мог скрыть радость, глядя на нее. Я все еще не мог вспомнить все черты ее лица, зато во всех подробностях помнил ее руки, как она чуть оттягивала назад пальцы, выгибая кисти, как двигались вперед-назад ее плечи, когда она била открытой ладонью по коже барабана, как от вибрации, вызванной ударом, казалось, подрагивает все ее тело. Воспоминания захлестнули меня, потом осели чуть глубже, и я почувствовал, что готов.
Я вспомнил один из наших последних разговоров, когда я спросил, будет ли она играть для меня, когда придет мой черед танцевать на празднике. Я вспомнил улыбку, живую и широкую, которая осветила ее лицо. Искру радости в ее глазах. Ощущение прикосновения ее губ к моему лбу. От этого воспоминания из моих глаз под маской выступили слезы.
«Я буду играть для тебя, пока на барабане не лопнет кожа, – сказала она тогда. – Посмотрим, что устанет раньше – мои руки или твои ноги».
