Последовало долгое молчание. Казалось, что она вот-вот расплачется, но когда она ответила, голос звучал уверенно.
– Я видела ваш танец. Он был… прекрасен.
Проглотив вдруг подступивший к горлу ком, я отвел взгляд и тихо ответил:
– Спасибо.
Она коснулась моей руки.
– Вы хотите понять нас. Вы не так уж о многом и просите. Идемте.
Она вывела меня за ворота. Стража была поставлена проверять тех, кто входил в замок, но почти не обращала внимания на выходящих. Мы шли по дороге, спускаясь по склону горы, в полном молчании.
– Вы сюда уходите каждый вечер? – спросил я, когда мы достигли лежавшего на дне долины города.
Она не останавливалась. Под крышами некоторых лавок и домов еще горели редкие фонарики, и небольшие компании по три-четыре человека бродили по улицам, но в основном было тихо. Пройдя через весь город, мы оказались возле группы из полудюжины лачуг у самого края воды, где стояла такая темень, что с улицы я их даже не разглядел.
В дверях одной из них стояла женщина. Увидев меня, она резко посмотрела на Томико.
– Все хорошо, – сказала ей Томико и жестом предложила мне идти дальше.
В первую очередь меня ошарашил смрад – запах пролитой крови и плоти, едва тронутой разложением. Он вырвался из проема и резко ударил в нос. Этот запах был мне слишком знаком, но я никак не ожидал столкнуться с ним здесь. Задержав дыхание, я прикрыл нос рукавом рубашки.
Внутри хижина оказалась совсем крошечной: всего одна комната с циновкой-татами в углу, двумя полусгоревшими свечами и грудой из десятка голов на полу. Разинутые рты и глаза некоторых были устремлены в низкий потолок в вечном ужасе. Из ноздрей и ушей торчали небольшие клочки бумаги, на которых было написано, кем был убитый и кто его убил.
– Это головы с запада, – выдохнул я.
Женщина оказалась одной из тех, кому было поручено обмывать головы. Они жили и занимались своим мрачным искусством, в котором холстами служили мышцы и кости, в хижинах на самом краю города, подальше от тех, кто считал их занятие отвратительным.
– Да, – произнесла Томико и опустилась на колени перед грудой голов – казалось, запах ничуть ее не беспокоил.
Женщина по-прежнему жалась к стене, опасливо поглядывая на меня. Но мы с Томико не обращали на нее внимания.
– Я родилась в клане Мори, – продолжала Томико. – Меня выдали замуж в клан Сайто, и на службу к клану Ода я попала после разгрома Сайто.
– Я не понимаю.
Томико изучала головы, осторожно поднимая их и внимательно осматривая.
– Мои брат и отец – вассалы клана Мори. Я пришла сюда искать их.
Женщина, все так же безмолвно глазевшая на меня, еще сильнее вжалась в стену. Томико осторожно крутила в руках отрубленную голову, пока я пытался осмыслить ее слова. Вопросов было больше, чем я мог бы успеть задать. Испытывает ли она облегчение, не найдя среди этих голов своих родных? Злится ли она на Оду за то, что тот пошел войной на семью ее предков? Может ли она изменить? Томико словно прочитала мои мысли.
– Война – второе название нашей страны. Мы выросли с ней и живем с ней каждый день. Нет смысла бояться ее, или ненавидеть, или выступать против нее. Она просто есть. Вам не понять нас, не поняв этого. Если здесь окажется голова моего отца или брата, я буду знать, что сразиться с ними сочли за честь.
Она положила последнюю голову на место, вытерла руки об одежду, вставая, и благодарно кивнула хозяйке. Томико протянула женщине монету, и та бросила на меня тревожный взгляд, прежде чем принять плату, и снова прижалась спиной к стене.
– А что вы будете делать, если… если они окажутся здесь? – спросил я.
Томико посмотрела мне в глаза и, высоко подняв подбородок, ответила без малейшего следа прежнего страха.
– Я окажу им почести. Обмою их головы собственными руками и дам им понять, что их любили.
Я проводил Томико обратно в замок. Стражники узнали меня и пропустили нас. Увиденное в домике у воды потрясло меня, но ее это, казалось, успокоило. Она не считала Нобунагу врагом. Война между кланами Ода и Мори была важнее, чем судьбы отдельных людей. Это было неизбежное противостояние, и для Томико выступать против него было так же бесполезно, как выступать против восхода солнца. Как ни странно, я понимал ее. Я подумал о португальских наемниках, о священниках-иезуитах. Это все равно что принять своего похитителя и служить ему.
Спустя несколько дней я встретился у главных ворот с Ранмару. После того танца меня не вызывали на службу. Когда до домика стражи наконец дошло известие, что Ранмару хочет меня видеть, я испытал смесь облегчения и тревоги. Он взмахом руки приказал распахнуть ворота и показал, что мы пойдем вниз по склону.
– Какие новости о войне? – спросил я.
– Тоётоми идет вперед. Акэти все еще сидит под стенами замка Яками. От Токугавы вестей почти нет, но если Токугава молчит, это обычно хорошая новость.
– Значит, думаешь, мы двинемся на запад?
