– Деревнями нашего народа управляли женщины. В основном они возделывали землю, но они же решали, кто какие участки получит, как распределять еду и другие запасы, с кем торговать и сколько продавать. В браке обычно мужчина покидал свой дом и переезжал к женщине, и мелкие споры решали тоже они, хотя по более важным делам обращались к мвене. Их слово было решающим во всех вопросах. Это очень непохоже на здешние места, да и на многие другие, где я бывал.
– Наверное, поэтому вы и жили в мире, – произнес Ранмару, и я не понял, шутит он или нет.
Он не сбавлял шаг и продолжил рассказ, словно его и не прерывали:
– Женщин, которых ты видел во дворе, называют «онна-бугэйся». Они не идут вместе с мужчинами в бой, но учатся оборонять замок и город на случай, если Адзути подвергнется нападению в отсутствие наших войск. Томоэ Годзэн была онна-муша, женщиной-самураем, отличившейся в сражениях. Пишут, что она одна стоила тысячи солдат, вооруженная мечом или луком, и была готова сражаться хоть с демоном, хоть с богом, хоть конной, хоть пешей. Она служила Ёсинаке из клана Минамото во время Войны Гэмпэй и всегда была первой из командиров, кого он посылал в бой. В пьесе призрак Томоэ Годзэн молится у святилища, где похоронен ее любимый господин Ёсинака. Она рассказывает странствующему монаху о его последней битве и последнем приказе. Ёсинака командовал разгромом клана Тайра и привел Минамото к власти, но его предал собственный двоюродный брат Ёритомо. Когда Ёсинака был тяжело ранен при Авадзу, Томоэ уговорила его покончить с собой и поклялась тоже совершить самоубийство, но Ёсинака приказал ей жить и доставить его амулет и кимоно обратно в родную провинцию. Она вышла навстречу отряду солдат Ёритомо. Те ее не узнали, и она, притворившись испуганной, побудила их напасть и зарубила всех. Тем самым она дала своему господину Ёсинаке время умереть от собственной руки с достоинством. Она вернулась к его телу за амулетом и кимоно. В пьесе она скорбит о том, что не смогла присоединиться к своему господину в смерти, но исполнила свой долг.
– А ты бы так поступил? – спросил я, заранее зная ответ. – Ты бы совершил сэппуку, если бы господин Нобунага потерпел неудачу?
– Без колебаний, – с гордостью ответил он.
– А если бы он приказал тебе жить?
Ранмару умолк, словно никогда прежде даже не задумывался над этим. Потом выражение его лица изменилось, и вместо ответа он ткнул пальцем:
– Мы пришли.
Мы остановились примерно на полпути на склоне горы, чуть ниже домов жены Нобунаги и его наложниц, примерно на том уровне, где жили высокопоставленные слуги и пажи. Ранмару указал на двор скромного дома, построенного из сосны. Вдоль короткой дорожки к дверям росли цветущие сливы и магнолии, а из-за дома доносился тихий плеск не то лягушек, не то рыбы в небольшом пруду.
Ранмару открыл дверь, и я вошел следом. В проеме мне даже не пришлось пригибаться. Потолки в доме оказались необычно высокими. Мы вошли в небольшую приемную, а потом, через еще одну дверь, в комнату побольше. Бо́льшую часть пола занимала циновка-татами. Окно выходило на пруд за домом, и солнечный свет пробивался сквозь ветви цветущих во дворе деревьев. В дальнем конце татами стояли двое юношей в простых желтых кимоно. Они поклонились, когда мы вошли.
– Это твои слуги. Надеюсь, ты будешь обходиться с ними так же хорошо, как хорошо они будут служить тебе.
– Не понимаю… – ошеломленно пробормотал я.
– А что тут понимать? – рассмеялся Ранмару, глядя в потолок. – Этот дом ведь явно построен для великана. Ты же не думал, что будешь вечно жить в домике для стражи?
Я снова оглядел комнату, уже свежим взглядом. Дерево стен лоснилось от влаги и местами еще оставалось зеленым, свежесрубленным.
– Это мое? – пробормотал я.
Бо́льшую часть своей жизни я спал в палатках или под звездами. Когда я спал под крышей, она всегда принадлежала кому-нибудь другому. Я был ошеломлен и не знал, что ответить.
Я поклонился слугам и подумал, не дать ли им какое-нибудь задание в знак уважения к их службе. Но прежде мне не приходилось приказывать людям, разве что во время боя, и я так и не придумал распоряжений. Ранмару положил ладонь мне на плечо.
– Еще кое-что.
Мы вернулись на вершину горы, вошли в ворота, и Ранмару провел меня мимо почти достроенной иезуитской церкви туда, где стояло синтоистское святилище. На его ступенях меня ждал Нобунага, одетый в торжественное пурпурное кимоно с шитыми золотом узорами.
– Скоро вернусь, – поклонился Ранмару.
Нобунага кивнул ему, и Ранмару ушел. Я начал благодарить Нобунагу за подарок, но он отмахнулся.
– Ты ведь был совсем мальчиком, когда тебя захватили, верно? Ты помнишь о доме?
– Немного, мой господин. Я не часто о нем думаю, но если и вспоминаю, то ощущаю скорее пустоту. Я помню некоторые обычаи своего народа, но меньше, чем уже успел забыть или никогда не знал. Помню подробности о местах и людях, но редко вспоминаю ощущения. Воспоминания, когда они приходят, кажутся чужими.
