– Хм… Моя родная провинция Овари совсем недалеко отсюда, но воспоминания о ней у меня такие же. Да, отчетливые, но какие-то пустые, лишенные привязанности. Как будто все происходило с кем-то другим. Но есть одно событие, которое осталось со мной навсегда.
Нобунага спустился на несколько ступенек и теперь стоял лишь чуть выше меня.
– В юности я был безрассуден. Даже дерзок. Считал своего отца и его воинов слабаками. Меня злило то, насколько низкого мнения о нас были другие кланы, и в этом я винил их. Тогда я не понимал, что мои собственные действия тоже позорили нас. Я одевался неряшливо, уделял мало внимания делам провинции, ее людям. Отец склонялся к тому, чтобы назначить наследником моего старшего брата, хоть тот и был незаконным. Я часто ссорился с ними, даже в присутствии слуг и простолюдинов, даже если советы, которые они давали, были мудры. Люди стали шептаться о моем высокомерии. Худший свой проступок я совершил на похоронах отца. Вместо того чтобы отдать ему почести, я швырнул чашу с благовониями и обругал его тело.
Кажется, это воспоминание покоробило Нобунагу.
– Меня называли «Дураком из Овари». По всей Японии меня видели именно таким, насмехались надо мной, над нашим кланом, над нашей провинцией. И были правы.
– Но теперь они все вам кланяются.
Он небрежно отмахнулся от моих слов.
Повернувшись ко мне спиной, Нобунага стал разглядывать святилище. Валиньяно был бы не в восторге от того, что синтоистское святилище стоит рядом с его новой церковью в Адзути, но если Нобунага сумеет объединить под своей властью всю Японию, у Валиньяно и иезуитов не останется выбора, с кем сотрудничать и что принимать.
– Я сам руководил строительством этого храма. Несколько недель камни везли сюда на быках, множество работников затаскивало их на место. На холме целыми днями играл женский оркестр, чтобы музыка подбадривала строителей.
Нобунага снова обернулся ко мне, и в глазах его вспыхнул огонек.
– Я назвал этот храм Масахидэ-дзи. Когда отец умер, его свита была так озабочена моим поведением, что возник заговор, чтобы поставить во главе клана моего брата. Они не хотели, чтобы кланом Ода руководил «Дурак из Овари». Но один из приближенных отца, самурай по имени Масахидэ, отказался покинуть меня. Он собрал остальных самураев в святилище в Овари. Там он зачитал написанное им письмо, в котором говорил, что сожалеет о моем поведении, но надеется, что я смогу принять на себя обязанности и возглавить клан Ода с честью. После этого он совершил сэппуку. Он встал на циновку в центре святилища и малым клинком танто пронзил себя, а потом дернул лезвие вверх и поперек живота. После этого его юный паж, помогавший ему в обряде, обезглавил Масахидэ его собственной катаной, нанеся мастерский удар, оставивший нетронутым тонкий слой кожи на горле, чтобы голова его хозяина не коснулась пола. Это давний обычай самураев, но прежде я никогда не видел, чтобы кто-то его исполнял. И это случилось из-за меня. Потому что я и впрямь был дураком. Каждый свой день я проживаю с осознанием стыда оттого, что Масахидэ пришлось отдать свою жизнь, чтобы наставить меня на путь истинный, и я прихожу сюда каждый день, когда бываю дома в Адзути, чтобы напомнить себе об этом. В тот день Масахидэ научил меня ответственности, чести, самопожертвованию. В тот день Масахидэ показал мне, что значит быть самураем. И я воздвиг это святилище в память о нем. И как напоминание о том, каким дураком я сам был когда-то.
Мне захотелось что-то сказать, но я не мог подобрать слов. Казалось, Нобунага искренне расчувствовался.
– Я однажды спросил у тебя, во что ты веришь. Позволь рассказать тебе, во что верю я. Я верю в Японию. Верю в наши обычаи, наши традиции, нашу историю. Но я также верю, что мы должны принимать перемены. Мы должны чтить свои обычаи, но не позволять им сдерживать нас. И я верю, что мы слишком долго сражались друг с другом и должны снова стать одним целым. Теперь ты свободный человек, Ясукэ. Раб верит в то, во что ему приказывают верить. А во что веришь ты?
Я поклонился ему до земли. Слова Нобунаги словно вышибли из меня дух. Я часто задумывался о природе свободы, но редко размышлял о ней с практической стороны. То, что казалось мне свободой, было лишь мелкими возражениями, которые Валиньяно просто терпел, или советами в вопросах стратегии. Что же означает подлинная свобода здесь, в этой стране?
Я не знал. Но был уверен в одном: если теперь я сам имею право выбора, то выберу остаться здесь. Я был готов отдать свою жизнь за Нобунагу в первый день служения ему, потому что это был мой долг. Теперь же я готов был поступить так независимо от службы. Меня подарили ему как вещь, но он отнесся ко мне как к человеку. Он кротко сидел в пыли рядом со мной. Если я действительно свободен, то хочу использовать эту свободу, чтобы стоять рядом с ним, защищать его от врагов. Я понимал, за что готов сражаться, и в этот момент такой свободы мне было достаточно.
