– Я верю в честь, – ответил я. – Верю в верность, службу и самопожертвование. Всю свою жизнь я сражался за дело других людей, но если вы примете меня, буду сражаться за ваше дело, как за свое собственное.
Нобунага кивнул.
– Войди.
На верхней ступеньке ждали двое слуг Нобунаги. Они открыли двери святилища. Внутри стояли две деревянные стойки. На одной лежала пара мечей, а на другой – комплект доспехов огромного размера. Слуги молча начали снимать доспехи со стойки и помогать мне надевать их.
Я уже был одет в короткие штаны, рубашку с поясом и башмаки. Они вручили мне тканые поножи, которые я натянул поверх штанов. После этого я привязал наголенники и выпрямился, пока на поясе затягивали ремни доспеха, напоминавшего юбку. Затем последовали перчатки и наручи, за ними – нагрудник, прикрывавший еще и плечи. Доспех был черный с единственным золотым цветком айвы – эмблемой Оды – на груди. Шнурки доспеха были кроваво-красные и были подвязаны так, чтобы не мешать движениям. Наконец, вокруг меня дважды обернули кремового цвета пояс и туго затянули. Когда все было готово, слуги отступили.
Я понял, что доспехи, как и дом, сделали специально для меня. Это была не какая-то прихоть Нобунаги, а давно спланированный поступок. Его лицо оставалось бесстрастным, и, несмотря на свое воодушевление от новых доспехов, я понял намек уважать торжественность момента.
Ножны обоих мечей были черные, рукояти – красно-золотые с ромбовидным узором. Я осторожно взял их по очереди со стойки и просунул ножны за пояс. Когда я обернулся к Нобунаге, вернулся Ранмару. Он передал Нобунаге мой шлем – совершенно черный, с коротким, изогнутым вверх носорожьим рогом, торчащим посередине. Тем самым рогом, что я вырезал, покрасил в серый цвет и прикрепил к маске, которую подарил Нобунаге. Забрала не было. Я опустился на колено перед Нобунагой, и он водрузил шлем мне на голову.
– Пусть видят твое лицо, – произнес он. – И разбегаются в страхе.
Никогда прежде самураем не становился человек, не родившийся в Японии. Горожане, стражники и асигару теперь должны были кланяться в моем присутствии. От обязанностей стражника меня освободили, чтобы все свое свободное время я мог посвящать тренировкам и уходу за простым домом с садом и прудом, который мне предоставили, хотя бо́льшую часть работы выполняли пара слуг, которых мне поручили.
Чтобы избавиться от лишних мыслей, я упражнялся. Теперь у меня был собственный сад, и не было нужды отрабатывать движения на клочке открытого пространства за домом стражников на глазах у толпы. Я уходил с солнца в тень и обратно на солнце под сенью сливы и кипариса, и наблюдали за мной лишь лягушки да птицы. Сходил с мощеной дорожки на мягкую землю сада, стараясь не наступать на растения, чтобы практиковаться на нетвердой поверхности. Вероятность биться в грязи или снегу была не меньше, чем на камнях, и нужно было подготовиться ко всему.
Я скользил вперед-назад, шагал в сторону, поворачивался и повторял движения снова, не вынимая мечей из-за пояса. Я представлял стоящего передо мной противника. Наблюдал за его руками, ногами глазами, и только в подходящий момент выхватывал меч и наносил единственный удар сверху вниз от макушки врага.
Выпрямившись, я убирал катану в ножны и начинал заново. Вперед, назад, вперед, влево, вперед, потом взмах катаны одной рукой поперек его поля зрения, чтобы заставить парировать, и выпад коротким вакидзаси левой рукой прямо в грудь. Убрав мечи, я снова вставал в стойку.
По вечерам меня обычно приглашали в замок поужинать с Нобунагой, то вместе с Ранмару и другими самураями, то наедине. Мне выдали еще немного одежды и небольшое пособие. Впервые в жизни мне платили.
Меня беспокоила реакция других самураев и простолюдинов. Я был чужеземцем, возвысившимся до почетной должности, но это могло вызвать как уважение, так и неприязнь. Популярность я завоевал на помосте для сумо. Куда бы я ни шел, люди кланялись, улыбались, а иногда и радостно кричали при виде двух мечей, заткнутых за мой пояс, понимая, что это значит.
Я отвечал на их поклоны, теперь больше заботясь о соблюдении обычаев. Мне не хотелось навлечь позор на Нобунагу или себя самого. Мне оказали честь, но было понятно, что нужно еще постараться, чтобы доказать, что я этой чести достоин. По вечерам в своем новом доме я учился сидеть на коленях, есть и говорить.
Слуги ждали от меня распоряжений, но мне нечего было им приказывать, поэтому они убирали в доме, готовили еду, ухаживали за садом и поливали его, заботились о моих доспехах. Руки мои испытали то, чего не испытывали никогда прежде, – праздность.
Я посмотрел на свои пальцы, узловатые, мозолистые и толстые от мышц и шрамов. Они касались стен пещеры, служившей шахтой в моей деревне, смоленых стен португальских крепостей, весел их кораблей, тряпки, которой я мыл полы в семинарии, изящных мечей, копий и луков в школе наемников в Индии.
