– Хорошо, что тебя здесь уважают. Ты всегда был хорошим слугой, и надеюсь, что всегда обращался с тобой соответственно. Полагаю, ты и дальше будешь нам полезен.
Валиньяно отвернулся прежде, чем я успел ответить, и брат Органтино, бросив на меня короткий виноватый взгляд, последовал за ним. Не в силах шелохнуться, я смотрел им вслед и успокоился только тогда, когда они скрылись из виду.
Я не встречал служителей Бога, пока меня не продали сначала наемникам, а потом церкви. Среди моего народа были земледельцы, торговцы и ремесленники, но больше всего было рудокопов. Жители нашей деревни каждый день ходили к дереву мсоро, оставляли там дары и молились о здоровье своих близких, о безопасной работе в шахтах и о хорошем урожае, но в остальном религия не играла в нашей жизни большой роли.
Португальские священники, выторговавшие меня и давшие мне имя, учили своим верованиям тем способом, который считали лучшим. То есть долгими днями трудов и телесных наказаний за малейший проступок.
Когда до семинарии дошла весть о визите какого-то важного гостя из Италии, местные священники совсем потеряли голову. За несколько недель до приезда отца Валиньяно священники начали осматривать каждый закоулок на церковной земле, устраивая болезненную порку даже за самый незначительный непорядок. Они встали на колени и склонили головы перед тенью рослого итальянца еще до того, как он успел переступить порог.
Угостив посетителя лучшим мясом и вином, которое им только удалось раздобыть, священники выставили перед Валиньяно сыновей благородных семейств для чтения Писания, но тот отослал их прочь и указал на меня.
– Кто это?
Священники оробело переглянулись. Наконец, один из них вышел вперед.
– Мы назвали его Исаак. Он…
– Ваш ученик, полагаю, – перебил его Валиньяно. – Во всяком случае, одет как ученик.
Он жестом подозвал меня, и я вышел представиться ему.
– Ты знаешь катехизис?
Я ответил ему на латыни, в безупречности которой был совершенно уверен, и хотя Валиньяно и бровью не повел, чувствовал позади трепет португальского монаха и упершиеся в мою спину взгляды других учеников. Валиньяно посмотрел на жареную курицу, овощи и пирог, все еще лежавшие перед ним, но, казалось, вдруг утратил интерес к еде. Португальский священник кашлянул, и я вернулся на свое место в углу трапезной.
Позднее тем же вечером меня снова вызвали в трапезную. Там за небольшим столом сидели Валиньяно и трое местных священников. Я опустился перед ними на колени.
– Ты исповедался?
– Мы не сочли нужным… – заговорил один из священников.
– По-вашему, у него нет души? – резко спросил отец Валиньяно. – Зачем нам отправлять миссионеров в самые дальние уголки света, если мы не верим, что тамошние жители – Божьи создания?!
Священник не нашелся, что ответить, только покраснел и состроил кислую физиономию. Меня восхитил этот человек, внушавший такое уважение, что одного лишь его неодобрения было достаточно, чтобы ранить других.
– Оставьте нас.
Священники поспешили покинуть трапезную, склонив головы и поддернув рясы. Этот жест напомнил мне, как мать, поддернув юбку, бежала по дороге к деревне и как ослепительно она при этом улыбалась. Я выбросил воспоминание из головы так же быстро, как оно всплыло в памяти.
– У тебя есть шрамы. Ты получил их здесь?
Я покачал головой.
– Это было раньше. Я был солдатом.
– Ты слишком молод для солдата, – фыркнул Валиньяно.
Когда я не ответил, он наклонился вперед, поднял мой подбородок и чуть повернул голову, словно оценивая находку.
– Где?
– В Индии. С людьми, которые привезли меня сюда.
– Ты выжил, – заметил он, отпуская мой подбородок. – Должно быть, ты тоже оставил кому-то шрамы. Ты убивал людей?
Я неуверенно кивнул.
– Ты знаешь, что это – смертный грех?
Я снова кивнул, готовясь услышать, как он прикажет меня выпороть, а то и что-нибудь похуже. Он откинулся на спинку стула.
– Будем считать это твоей исповедью. Пусть она и проведена не по правилам, но пока сойдет и так.
Через несколько дней после исповеди у Валиньяно в португальской церкви мне приказали собирать вещи. Сказали, что я поеду с ним.
– Значит, мои грехи прощены?
– В прощении нет нужды. Ты делал то, что должен был делать. Разве необходимый поступок может быть дурным?
Собирать мне было нечего, поэтому я вышел из португальской семинарии следом за Валиньяно с пустыми руками и одетый лишь в царапучую шерстяную рясу послушника. В первую очередь мы зашли к портному, и, пока тот снимал мерки и кроил, Валиньяно начал меня учить.
Он рассказал, что приехал в Португалию не за людьми, а за кораблями. Воды, в которые нам предстояло отправиться, были лучше всего знакомы мореходам Португалии и протестантской Голландии. По его словам, семинария, куда меня отдали, была своего рода «свалкой» для младших детей из благородных семейств. Что из старших сыновей растили наследников, вторых сыновей растили для страховки на случай, если что-нибудь произойдет со старшими, а третьих, четвертых и пятых отправляли в семинарии и школы, где они могли добывать славу для семейного имени, не обременяя семейные финансы.
