Африканский самурай полностью

– Силы клана Имагава превосходили нас двенадцать к одному. У меня не было никаких причин выступать против них, кроме одной – я верил. Я верил, что мы победим, несмотря на их превосходство. Клан Имагава, пресыщенный быстрыми победами, разбил лагерь в долине, где я играл мальчишкой. В долине, которую я знал как свои пять пальцев. Я принял это как знак. По пути я остановился в святилище Ацута. Пока Имагава Ёсимото пил саке и разглядывал головы павших воинов нашего клана, я молился. А после молитвы я сел на коня и гнал его, что было сил. Когда мы подъехали к концу долины, люди Имагавы валились с ног кто от усталости, кто от выпивки, а кто и от того и другого разом. Но их все равно было слишком много. Нам все равно нужно было чудо. И мы его получили. Небеса разверзлись, и дождь хлынул с такой силой, что нельзя было разглядеть ничего в нескольких шагах от себя. Под прикрытием бури мы подъехали к самому краю их лагеря. Они узнали о нашем появлении только тогда, когда почувствовали наши стрелы в своих животах, наши копья в своих шеях. Они вскочили, побежали и рассеялись, а мы смяли остатки их войска. Буря налетела в тот самый момент, когда она была нужна, и стихла, едва нужда в ней отпала. Ты слышал историю о вторжении монголов и понял ее как рассказ о чужеземных захватчиках, задавивших числом войско Японии. Я же вижу в ней рассказ о том, как Япония сама защитила себя. Точно так же, как она выступила на стороне нашего клана, послав бурю против Имагавы в ту ночь, когда нам грозила самая страшная опасность. Когда я выбираю, во что верить, эта вера непоколебима. Я верю в каждого из собравшихся здесь и верю в тебя. Теперь ты – мой самурай, Ясукэ. Пусть отец Валиньяно считает тебя товаром. Но я так не считаю.

Все вокруг закивали и подняли свои чашки, приветствуя меня. Я взял свою чашку.

– За нашего господина Нобунагу.

Мы выпили.

– Тенка фубу, – тихо произнес Огура, поставив свою чашку обратно на поднос, и каждый из присутствующих по очереди повторил эти слова.

– Тенка фубу, – последним сказал я.

Земля под властью одного меча.

– Завершайте трапезу, – приказал Нобунага. – Навестите родных, отдайте распоряжения по хозяйству. Завтра мы едем на войну.

Мне снилось, будто я лежу под звездами после долгого перехода из деревни к берегу океана. Неуклюжие морские черепахи уже отложили яйца и вернулись в воду, почти не оставив за собой следов.

Вскоре мы выйдем с корзинами на берег, раскопаем отмеченные нами места, соберем столько яиц, сколько нам нужно, и оставим остальное, но пока мы просто сидим или лежим в редких зарослях тростника на краю пляжа.

В этом сне я был уже взрослым, но мама оставалась такой, какой я ее помнил. Я начал рассказывать ей, где побывал, что видел. Благоухающие рынки Индии, тянущиеся ввысь церкви Португалии, полные жизни многолюдные улочки Китая. Тихое достоинство зала приемов Нобунаги в Хонно-дзи, сверкающая золотой чешуей цитадель замка Адзути.

Она не отвечала. Просто смотрела вверх и движениями пальца соединяла звезды, рисуя картины на небе. А я лежал и смотрел на нее.

Звезд было бесчисленное множество, и они ярко сияли на зеленовато-пурпурном полотнище вечернего неба. Песок подо мной зашевелился, и я медленно погрузился в него, оказавшись среди только что отложенных яиц. Я ощущал тепло родителей, лежавших рядом. А еще я ощутил зов моря.

Уехать из Адзути было приятно. За недели, предшествовавшие нашему походу на восток, население замка и города выросло многократно. Солдаты и самураи из мелких городов и сельской местности откликнулись на призыв к оружию, а вместе с воинами появились и предприимчивые купцы, куртизанки и проститутки. Это была гремучая смесь. Деревенские жители следовали тому же кодексу чести, что и городские, но не обладали таким же воспитанием и уважением к обычаям двора.

Мужчины, рвавшиеся на войну, часто сами находили себе сражения. То и дело вспыхивали ссоры из-за женщин, из-за игорных долгов, из-за оскорблений, как явных, так и мнимых. Жители Адзути быстро научились не высовываться на улицу по вечерам. По закону самурай имел право убить простолюдина за малейший проступок или проявление неуважения и не нес за это наказания. Неотесанные деревенские мужчины, распаленные призывом на войну, без колебаний пользовались этим правом и слишком легко находили поводы оскорбиться. Единственным, что сдерживало город от взрыва, единственным всеобщим законом был страх перед Одой Нобунагой.