Однажды на улице какой-то низкорослый бородатый и, судя по всему, очень нетрезвый самурай крикнул мне что-то, но я не расслышал. Он подошел ко мне, усмехнулся и снова что-то прокричал. Хоть я и не разобрал слов, намерения его были ясны. Он уже положил руку на рукоять меча, когда двое приятелей схватили его, прошептали что-то на ухо, а потом, кланяясь и рассыпаясь в извинениях, уволокли прочь.
Даже до отдаленных городов долетела весть об огромном черном самурае, который победил десятерых сильнейших борцов Оды, а теперь каждый день выезжал вместе с Нобунагой и был допущен в его ближний круг. Никто из служивших под знаменами Оды не отважился бы бросить мне вызов.
Я рассказал о пьяном самурае Ранмару, Огуре и Дзингоро, пока мы готовили лошадей и ждали приказа выступать.
– Я бы не стал повторять эту историю при господине Нобунаге, – рассмеялся Дзингоро. – Он бы приказал разыскать этого человека и отрубить ему голову, а потом насадить ее на пику. Или сначала насадить голову на пику, а потом отрубить. Случается и так и этак.
– Те слова, которые он мне сказал… Что они означают?
– Они означают, что пьяницы есть повсюду. Уверен, и в Африке они водятся. А что они есть среди португальцев, так это я своими глазами видел.
Я закончил седлать лошадь и не стал развивать эту тему.
– Но я бы не стал больше никому об этом рассказывать, – заключил Огура. – Если только ты действительно не хочешь, чтобы этого человека убили.
Я вскочил на лошадь и хмыкнул.
– Если бы я хотел, чтобы он умер, то сделал бы все сам.
– О да! – шутливо воскликнул Ранмару. – Ясукэ – грозный черный гигант! Вот только еще никто не видел, как ты сражаешься по-настоящему, так ведь? Надеюсь, ты не станешь праздновать труса, когда начнется сражение.
– Будешь болтать в таком духе, Ранмару, и вообще не доживешь до сражения.
– Ха! – усмехнулся Ранмару. – Ни одному врагу не снять с меня голову, да и другу тоже!
– Враг и не станет этого делать, – парировал я. – Чего доброго, его хозяин примет твою голову за женскую и накажет его.
Дружно рассмеявшись, мы направили лошадей к воротам. У подножья горы и вдоль дороги выстроились шестьдесят тысяч человек, готовые присоединиться к нам. Куда больше, чем нам было нужно, если верить докладам об успехах Токугавы, но Нобунага был склонен к позерству. К тому же было разумно дать менее опытным бойцам возможность почувствовать вкус битвы сейчас, до ожидаемого похода на запад на соединение с Тоётоми.
Перед отъездом из Адзути я встретился с Томико. Подойдя к ней в замке, я попросил разрешения поговорить с ней позже. Вечером мы встретились на ступенях замка, и я проводил ее в деревню.
– Завтра я еду на восток.
Если она и отреагировала как-то на известие, что я буду сражаться против Такэды, а не Мори, в темноте я этого не разглядел и чувствовал себя дураком, потому что решил, будто это для нее что-нибудь значит.
– Желаю тебе удачи, – ответила она. – И победы.
Миновав город, мы вышли по дороге к причалам, где стояли лачуги женщин, обмывавших головы. Я стоял в дверях, наблюдая, как Томико поднимает головы и внимательно осматривает каждую из них.
«Дам им понять, что их любили».
Так она ответила, когда я спросил, что она будет делать, если найдет среди отрубленных головы своего брата и отца, и с этими словами я осознал зияющую рану, вокруг которой был построен весь мой мир. Меня ценили, иногда даже уважали, но никогда не любили. Во всяком случае, с того дня, когда я вылез из пещеры, где мы добывали руду, и в изменившемся свете солнца увидел, что деревня разорена, мать убита, а отец навсегда для меня потерян.
– Мой отец… – медленно произнес я, обращаясь не столько к Томико, сколько к самому себе. – Я никогда больше его не увижу. Никогда не узнаю…
Томико посмотрела на меня, оторвавшись от поисков головы своего отца, и я подумал: что труднее? Знать, что худшее уже случилось, или совсем не знать, что произошло?
– Я был бы рудокопом, – слова полились из меня сами собой. – Меня никогда не тянуло в странствия, как отца. Он любил нас, но стоило ему задержаться в деревне, и он отдалялся от нас, становился рассеянным. Меня тянуло к людям, не к каким-то местам. К моей семье. Вместо того чтобы жечь благовония у алтарей иезуитов, я бы хотел носить каждый день дары и складывать их к дереву мсоро; вместо того чтобы молиться на коленях в иезуитской церкви, я бы хотел сидеть со своими соплеменниками в хижине М’Мверы; вместо того чтобы изучать выдумки иезуитских священников, я бы хотел узнавать обычаи своего народа от мвене. Я женился бы. У меня родился бы ребенок, и я протянул бы его матери и отцу, прося их благословения.
