– Только когда необходимо. Но если вступает, это стоит видеть. Надеюсь, ты сумеешь не ударить в грязь лицом рядом с ним.
Я уже собирался ответить, но увидел, как вдруг изменилось выражение лица Ранмару. Он показал на западную сторону лагеря.
– Гляди! Они почти прорвались. Идем.
Он оглянулся на Нобунагу. Тот еле заметно кивнул, и Ранмару уехал. Вместе с остальными телохранителями Нобунаги я последовал за ним.
Мы отправились на фланг и поднялись в гору. Оставив позади грязь и снег наезженной тропы, мы скакали по голому камню. Нас было двенадцать, и Ранмару вел нас через коварную лесную чащу, словно помнил расположение каждой ветки и каждого булыжника. Мы остановились перевести дух в нескольких сотнях шагов от лагеря, с его западной стороны.
– Склон слишком крутой, чтобы спускаться верхом. Оставим лошадей.
Мы спешились. Остальные всадники опустили забрала, и знакомцы, с которыми я только что ехал рядом, превратились в демонов: пустые бездушные глаза, вырезанные на масках угрюмые гримасы и нахмуренные брови. Мне такая маска не требовалась. Черная кожа моего лица могла показаться нашим врагам столь же потусторонней и сверхъестественной, как и искусные металлические личины.
Мы спустились так быстро, как только могли, не теряя равновесия. Численность сражавшихся была равна – в такой местности наше войско не могло бросить в бой больше солдат. И все же в частоколах Такэды была пробита брешь, и там, где наши воины пытались прорваться, разгорелась жаркая схватка.
Они оставили своих лошадей по той же причине, что и мы. Некоторые животные носились вдоль боевых порядков, мешая обеим сторонам. Другие пали в бою и теперь лежали, утыканные стрелами и копьями. В воздухе стоял дым от множества мелких пожаров.
Один из солдат Такэды бросился на меня сбоку, и я непроизвольно схватился за его копье, потом повернул кисть и переломил древко пополам. Глаза солдата расширились от ужаса, и я, выхватив катану, полоснул его по груди. Клинок распорол кожаный доспех и тело с такой легкостью, будто рассекал воду.
Ранмару прорубался через строй вражеских воинов со сверхъестественной ловкостью, а Огура и Дзингоро двигались слаженно, по очереди атакуя и обороняясь с безупречной четкостью.
Мы наступали рыхлым клином и продвигались вперед. Я возвышался над солдатами Такэды, бросавшимися на меня, а мой меч доставал почти так же далеко, как их копья и нагинаты. Враги с криками валились наземь, заливая кровью камни и снег.
Меня охватило спокойствие, как это часто случалось в бою. Спокойствие человека, который понимает, что у него есть только одна задача и что все остальное может быть забыто и не имеет значения. Остается только сражение, и в этом для меня всегда было что-то утешительное.
Стрела ударила чуть ниже наплечника, но не пробила кожу. Другие отскакивали от доспеха и шлема, пущенные со слишком большого расстояния, чтобы пробить их. Я рубил врагов по трое, по четверо за раз. Я сражался как японец – сохраняя равновесие, расчетливо, не совершая ненужных движений. Это манера пришла ко мне так же естественно, как прежде приходили животная ярость и напор. Солдаты Такэды были для меня мальчишками, стоявшими передо мной во дворе поместья моего индийского хозяина – такие же безликими и безымянными. Мальчишками, которым было суждено умереть, чтобы я выжил.
Я переступал через тела павших, пока они не закончились. Путь к веранде на западном краю лагеря был свободен. Когда мы приблизились, на нас с бамбуковыми палками в руках бросились двое мужчин в кимоно – ни доспехов, ни оружия. Это были слуги, а не солдаты, и мы решили дать им уйти. Отбросив их в сторону, мы вошли во внешнюю комнату.
Большую часть пола занимала большая голубая циновка-татами, по углам которой стояли четыре зажженных светильника. На циновке в ряд лежали тела троих детей и женщины с перерезанным горлом и наклонившегося вперед мужчины с мечом в животе. Это походило на сцены, которые мы видели в сожженных домах вдоль дороги – убить жену и детей, а потом покончить с собой, совершив сэппуку.
Тела были разложены аккуратно, с любовью. Обескровленные лица приобрели цвет кости. Их глаза были закрыты, но при этом они излучали спокойствие. Руки были сложены на груди. В пальцах женщины был сжат небольшой кусок холста.
Я вытащил тряпицу из ее рук, стараясь не потревожить тело.
Свернув кусочек ткани, я вложил его обратно в неподвижные пальцы.
Ранмару поднял забрало, сбросив личину демона. Он шагнул вперед и, схватив стянутые в пучок волосы на затылке мужчины, поднял его голову, чтобы увидеть лицо.
– Это Кацуёри.
