– Когда пал твой отец, уверен, он мечтал о том, чтобы ты совершил то, что не удалось ему самому. Чтобы ты пошел на Киото во главе клана Такэда с гордо поднятыми знаменами. Но я не из тех, кто позволяет переступить через себя. К клану Ода всегда относились с пренебрежением. Что вы, что Имагава, что другие великие кланы. Но скоро вы все станете уважать имя клана Ода. И я позабочусь о том, чтобы ты попал в Киото, юный Кацуёри. Ты навлек бесчестие на всех своих предков, когда сжег замок Синпу. Я отправлю твою голову в столицу, чтобы ее выставили перед императорским дворцом. Я набью твой рот цветами сливы, чтобы ими питались жуки. Я намажу твои глаза медом, чтобы мухи выели их с твоего лица, оставив лишь пустые глазницы, полные червей. Женщины и дети будут отворачиваться в ужасе. Все, кто посмотрит на голову Такэды Кацуёри, будут испытывать отвращение. Вот каким тебя запомнят!
Нобунага поднял чашку саке и швырнул ее в мертвое лицо даймё. В шатре повисла гробовая тишина. Слуги, принесшие голову, не могли скрыть ужаса. Самураи, кроме Ранмару, сохраняли неподвижность, но был видно, что им не по себе. Ранмару неловко стоял, не зная, то ли потянуться к Нобунаге, то ли сесть на место.
Крепкое саке стекало по лицу Кацуёри, оставляя дорожки на белой пудре. Хотя мускулы на лице даймё по-прежнему были неподвижны, его выражение из нейтрального превратилось в ошеломленное.
– Все вон!
Мне никогда прежде не приходилось присутствовать при осмотре голов. Мое знакомство с этим обычаем ограничивалось уроками Валиньяно во время долгого путешествия, поэтому среди собравшихся в шатре только я один не испытал потрясения. Я встал и направился к выходу, следуя приказу Нобунаги. Мое движение как будто рассеяло чары, и остальные тоже начали вставать, вдруг заторопившись к выходу. Последним вышел Акэти. Он медленно встал и бросил угрожающий взгляд в сторону Нобунаги. Если Нобунага и заметил, то не подал виду.
Когда мы раздернули полог шатра, Нобунага позвал слуг обратно.
– Подготовьте голову к отправке в Киото. Пусть ее увидят все.
Я устал как собака, но отправляться спать было еще рано. Если утром лагерь был тих, то теперь его переполнял шум торжества. Остальные самураи были потрясены поведением Нобунаги.
– Идем, – сказал я. – Присоединимся к остальным.
Мы выбрали один из самых больших и шумных костров. При нашем приближении все замолчали, встали и поклонились. Я уже начал привыкать к почестям, но временами по-прежнему чувствовал неловкость. Раб, которого чествовали люди, почитающие честь превыше всего.
– Успокойтесь, мы пришли выпить.
Раздались радостные крики. По кругу пошли чашки с выпивкой.
– Плохое предзнаменование, – пробормотал Дзингоро, склоняясь над своей чашкой.
– Возможно. Но это хорошая стратегия, – не слишком убедительно ответил Ранмару. – Людям все равно, кто ими правит. Они просто хотят мира. Они хотят обрабатывать землю, не опасаясь, что их призовут к оружию, продавать свой урожай, зная, что налоги не поднимут, чтобы покрыть траты на войну. Пусть люди увидят голову Такэды Кацуёри. Пусть увидят, что Ода Нобунага на шаг приблизил конец войны, которая началась еще в годы молодости их дедов.
– Меня пугает не показ, а обращение.
– Тогда можешь возразить самому господину Нобунаге.
На этом спор закончился. Я поднял чашку и попросил добавки. Хлопнув одного из солдат по спине, я передал ему еще саке.
– Если вам нужны добрые предзнаменования, ищите их на дне чашки!
Солдаты рассмеялись. Сначала осторожно, потом громче и искреннее. С радостными возгласами они подняли чашки.
– За победу!
На следующий день мы двинулись на север, в горы, к замку Такато. Хотя мы с другими членам ближнего круга Нобунаги в основном имели возможность спать в опустошенных храмах или больших домах, большинству солдат приходилось ночевать на голой земле, защищаясь от холода и ветра лишь наскоро связанными охапками сена. Нобунага хотел дать им переночевать под крышей, прежде чем пуститься в обратный путь к Адзути или, если речь шла о солдатах, набранных в окрестных районах, распустить их по домам.
Руины зданий в городе у подножья холмов на пути к Такато почернели и были припорошены снегом. Бо́льшую часть трупов убрали и сложили в кучи, но их следы еще оставались – сквозь полусгоревшие стены можно было заглянуть в комнаты, где полки были по-прежнему украшены картинами или семейными реликвиями, где на столах все еще стояли покрытые изморозью тарелки и чашки, еле слышно потрескивавшие на морозе.
Замок тоже был прибран и остался в куда более целом состоянии, но, если приглядеться, на стенах можно было разглядеть отметины от мечей или выбоины, оставшиеся там, где из них выдернули стрелы.
