Я увидел, как упал Ранмару. Стрела глубоко вонзилась ему в шею сбоку. Я зарубил двоих людей Акэти, стоявших между нами, и поспешил к Ранмару. Он пытался говорить, но не мог. Я подхватил его на руки и понес по коридору в комнату Нобунаги.
Балкон из дерева и бумаги разгорелся быстро, и теперь между нами и Акэти стояла стена пламени. Я уложил Ранмару в комнате Нобунаги и беспомощно смотрел, как он бьется в конвульсиях, истекая кровью. Нобунага положил ладонь ему на грудь, и Ранмару успокоился. Они не обменялись ни словом, но в этом и не было нужды.
Я прислушался к звукам боя на балконе и понял, что никто из людей Оды не вернется. Нобунага коснулся ладонью моего плеча, и я встал.
Он переоделся в белое одеяние, открытое до пояса. На циновке торжественно лежал короткий нож с рукоятью, обернутой в бумагу. Катана Нобунаги оставалась в ножнах, и он протянул ее мне обеими руками.
– Для меня честь, что ты станешь моим помощником, – произнес он.
– Мой господин, я…
– Прошу тебя, – он поднял меч, и я принял его.
– Я умру рядом с вами, мой господин, – сказал я, снимая шлем.
– Нет, Ясукэ. Акэти не должен заполучить ни мою голову, ни мой меч. Если ему будет нечего показать, ему будет сложнее убедить остальных последовать за ним. Я хочу, чтобы ты сражался, а не погиб. Возьми мой меч. Дай время, чтобы мое тело сгорело. Ты станешь моим чудом. Моим «Божественным ветром».
В тот день, когда я стал самураем, Ранмару рассказал мне историю Томоэ Годзэн, персонажа пьесы театра но, женщины-самурая, которой господин приказал жить, а не умирать. Когда я спросил Ранмару, готов ли он совершить сэппуку ради Нобунаги, тот без колебаний ответил утвердительно. Когда я спросил, готов ли он жить, если ему прикажут, он не ответил.
Едва сдерживая слезы, я кивнул.
– В первый раз, когда мы ехали в Адзути, Ранмару говорил мне, что служить почетно, но что каждый должен иметь возможность выбирать себе хозяина. Вы – тот хозяин, которого я хотел бы выбрать. Я навсегда перед вами в долгу. Я не подведу.
Нобунага положил обе ладони на мои руки и умиротворенно улыбнулся.
– Ясукэ, я никогда не был тебе хозяином.
Мы на миг встретились взглядами, потом он глубоко вздохнул и приступил к последнему делу своей жизни.
Он опустился на колени на циновку. У него не было времени написать предсмертное стихотворение, не было времени на ритуалы. Он взял короткий меч и вонзил себе в живот. Его лицо дрогнуло, но сохранило выражение достоинства. Он не вскрикнул, не захрипел. Дрожащей рукой он рванул клинок поперек и вверх и склонился вперед.
Я выхватил его катану и нанес удар, быстрый и милосердный, но точный, оставив небольшой слой кожи на горле, чтобы голова моего господина не коснулась земли. Опустившись на колени рядом с ним, я заставил себя ни о чем не думать и ничего не видеть и перерезал тонкий слой кожи на горле, при этом совершенно отделяя свои мысли от действий. Я обмыл голову маслом, придал лицу господина умиротворенное выражение и завернул голову в ткань.
Темный дым, круживший в коридоре, начал проникать в комнату. Снаружи доносился хриплый голос Хидэмицу, требовавшего принести песок, чтобы сбить пламя и добраться до головы Нобунаги. Я положил ее рядом с телом, погладил ткань, в которую она была завернута, и заплакал. Но лишь на мгновение. Больше я себе позволить не мог.
Я вспомнил, как стоял на коленях перед своими соплеменниками, связанными у печи в деревне, и тщетно пытался мозолистыми руками развязать связывавшие их веревки.
«Я не дам им забрать вас», – повторял я.
Даже тогда я понимал, что ничего не могу сделать, но никак не мог перестать повторять эти слова раз за разом, гладя их плечи и лица. Мои слова не могли унять их страх, но я все равно продолжал говорить.
«Я не дам им забрать вас. Я не дам им забрать вас».
Стоя на коленях у тела Нобунаги, я дал то же обещание, которое мальчиком давал своим плененным соплеменникам. То, которое мальчик тогда не смог сдержать, но которое было по силам воину.
– Я не дам им забрать вас.
Взяв в руки шлем, я погладил носорожий рог, вырезанный для выступления перед Нобунагой, который он так заботливо включил в конструкцию моего доспеха. Передавая его мне, Нобунага тогда сказал:
– Пусть видят твое лицо и разбегаются от страха.
Ранмару тихо умирал в углу. Обезглавленное тело Нобунаги лежало передо мной.
«Что сделано, то сделано», – сказал он всего несколько часов назад, узнав о предательстве Акэти. Никаких сожалений, никаких мыслей о том, как все могло обернуться. Я должен был последовать его примеру. Какая бы судьба ни была мне уготована при рождении, она прервалась, когда меня угнали из деревни. Это была моя новая судьба, путь к которой начался в тот момент, когда меня продали наемнику за два мешочка соли: убить как можно больше врагов. Сражаться и держаться столько, сколько будет в моих силах, чтобы сохранить наследие моего господина Оды Нобунаги. Я надел шлем.
