Пробежав по коридору, я перемахнул через ограждение балкона. Я бросился сквозь пламя, сжимая в руке меч Нобунаги, с которого еще капала кровь моего господина, и если внезапный испуг на лицах солдат Акэти будет последним приятным зрелищем в моей жизни, этого было достаточно.
Я дрался с методичностью, которой научился у самураев, и яростью, которой научили меня наемники. Разум мой был чист, и я стал всего лишь движениями собственного тела. Я представил себе, как танцует на солнце мой отец, и, как в те времена, когда я ребенком учился танцевать, все вокруг замедлило бег.
Мой отец резко повернул запястье, чтобы сушеные орехи, привязанные к руке, застучали. Я поднял катану и ударил сначала по рукам, а потом поперек груди, и солдат Акэти осел на землю. Отец топнул ходулей о землю и наклонился, тряся плечами. Я нанес удар сверху вниз, стараясь не попасть по шлему, но зацепить лицо, и прикончил второго. Отец упал на оба колена, потом резким рывком вскочил снова. Я развернулся и ударил наотмашь по шлему подошедшего сзади солдата, а потом быстро провел клинком Нобунаги по его горлу. Отец откинулся назад, подставляя грудь и горло небесам. Я сразил четвертого солдата, пятого, шестого.
Я почувствовал удар копьем в плечо. Схватив древко, я крутанул его, вырывая из рук солдата, а потом пнул врага, и тот с криками упал в огонь. Я вытащил копье из плеча, развернул его и вонзил наконечник между ребрами бегущего на меня противника. Обхватив древко рукой, я переломил его пополам. Отломленная половина древка полетела в ближайшего из солдат Акэти, и, когда он вскинул руки, чтобы защититься, я глубоко полоснул его по животу. Оттолкнув его истекающее кровью тело, я бросился дальше вперед.
Трое солдат с поднятыми нагинатами попытались атаковать меня все вместе. Я взмахнул мечом Нобунаги с силой, достаточной для того, чтобы отбросить все три клинка в сторону, и тремя быстрыми движениями прикончил ошарашенных противников. Я увидел позади толпы Хидэмицу. Белый хрящ на его переносице был отчетливо виден в лучах утреннего солнца. Его глаза расширились от ужаса. Я с удовлетворением увидел, как он развернулся и побежал. Путь живет с осознанием стыда за то, что выбрал жизнь. Я же умру здесь, на службе своего господина. Он был прав – мы с ним разные.
Вокруг меня толпились солдаты, растерянные и перепуганные, и я дал им новые причины для страха. Всю жизнь я сражался только потому, что мне приказывали, но теперь у меня наконец появилась причина для этого – вера. Я рубил и колол, снова став молодым рабом в Индии, готовым сразить любого мальчишку без угрызений совести, без раздумий, без сомнений, но уже не без цели. Уже не без выбора.
Передо мной громоздились тела убитых солдат Акэти. Их мечи и стрелы попадали в цель, но мне это не мешало. Я закрыл глаза, которые щипало от пота, дыма, крови и слез, и дрался с людьми Акэти вслепую. Руки слишком устали, чтобы взмахивать мечом, ноги отяжелели, но я заставлял себя драться, пока пламя за моей спиной не разгорелось с таким жаром, что начало обжигать мне кожу. Я представил себе, как отец опускается на четвереньки на землю и смолкают барабаны. Его танец завершен. И только тогда я поддался усталости. Только тогда я не выдержал и упал.
Пока у льва не появится собственный рассказчик, рассказ охотника будет лучше.
Мы с мамой шли к берегу океана, и я держал ее за руку. Она была одета так, как в рассказах отца одевались королевы и принцессы великих городов Центральной Африки. Девять золотых обручей, покрытых орнаментом в виде вьющегося плюща, охватывали ее шею. В крыле носа было золотое кольцо, и две золотые цепочки тянулись от носа к уху. Веки были украшены посеребренными крыльями бабочек. Волосы заплетены в длинную плоскую косу, свисавшую вдоль спины. В косу были вплетены орхидеи, а на макушке красовалась голова страуса с гладко расчесанным коротким серым пухом и великолепным клювом, нависавшим над маминым лбом. Огромный глаз птицы был обрамлен алмазами и рубинами, а блестящий черный зрачок, казалось, смотрел в вечность.
В ясном небе стояла полная луна, и тропа перед нами была освещена как днем. Песок впереди задрожал, взметнулся вверх, и пляж ожил головками и плавниками крошечных морских черепах, впервые увидевших мир, но каким-то образом точно знавших, куда держать путь.
Они, с еще не затвердевшими панцирями на спинах, ползли вперед по песку, царапая мягкие брюшки. Они двигались дружно, влекомые безграничным пространством океана, и по одной соскальзывали в мягко накатывавшие на берег волны и тут же ныряли в воду, свою родную стихию. Меняли песок и небо на соль и глубину. Рожденные в одном мире, но предназначенные для другого.
Я обернулся к матери, но ее рядом не оказалось. Море и песок исчезли, и им на смену пришла пыльная дорога от полей к моей родной деревне.
