мне этого Незнаючего, я расскажу бабушке, как ты этой ночью целовала папин… (
В моём же персональном автобусе отвлечься было не на что, так что приходилось думать о собственных буднях, то есть о работе и с чем её едят (что купить в супермаркете).
Работать было нелегко, но интересно. На протяжении шести месяцев тринадцать программистов день и ночь сидели, уткнувшись в свои экраны, и писали сотни тысяч строчек кода. В декабре мы должны были сдавать наш гигантский проект заказчику – фирме IBM. И вот за десять дней до срока сдачи наши начальники заявили нам, что мы должны всё нами написанное интегрировать в единое целое. У меня это вызвало саркастическую ухмылку. Представить, что это вообще возможно сделать, а тем более за десять дней, я просто не могла. И каково было моё изумление: после сбора тринадцати огромых кусков кода эта махина сразу заработала! Здесь уже надо было отдать должное работе менеджмента: знали, что делают, знали, как организовать труд подопечных.
Правда, успех дался нам нелёгкой ценой: работали мы эти шесть месяцев по шестнадцать часов в день без праздников и без выходных. Часто бывало, что приходила я домой в два часа утра, а в шесть шла назад на работу. Вдобавок, в моём случае ситуация усугублялась семейными обстоятельствами.
ПАПИН УХОД
В конце апреля 1991-го года тяжело заболел папа (мне об этом не говорили), его долго и упорно лечили от воспаления тройничного нерва, но лучше ему не становилось. Пришлось поехать с мамой в Москву.
И вот, 21-го июля по дороге на работу мне передали два письма: от мамы и от папы. Мама в своём письме сообщала, что у папы обнаружили редчайшую форму рака в решётчатом лабиринте носа и что он умоляет меня не возвращаться. Текст же папиного письма привожу полностью.
«Анок джан!
Что-то у меня получается не то, за что прошу тебя и Арку простить меня.
Если что-то произойдёт, учти, что 55 лет политического заключения – срок почтенный. Прошу соответственно отнестись к факту с уважением, с чувством облегчения (за меня) и непременно на расстоянии (последнее, как последнее желание).
И всё же, Балик джан, я хочу надеяться, что мы ещё пройдемся по Manhattаn-у с тобой, Эвкой и Аркой и в надежде на Счастье обнимаю и целую тебя много.
Твой папа»
А прочитала я эти письма на работе… Я плакала дни и ночи напролёт, сидя перед компьютером и понимая, что если не буду производить то, что с меня требуется, очень быстро останусь и без статуса, и без работы. В мыслях всё время было наше нелепое прощание с папой в московском аэропорту. Я содрогалась от мысли, что может больше никогда его не увижу. Но судьба улыбнулась нам.
После того, как папу диагностировали, мой троюродный брат, находившийся на государственной работе, отправился в Москву, в командировку. Он вошёл в английское посольство, отыскал номер телефона папиного старого знакомого, учёного, доктора-радиобиолога сэра Оливера Скотта, а затем, уже из Еревана, позвонил ему и рассказал о папином состоянии. Папа познакомился с доктором Скоттом в семидесятых годах, когда тот приезжал в Ереван на международный конгресс по радиобиологии. Папа безупречно владел английским и в дни конгресса переводил для Доктора Скотта. Они провели вместе два-три дня и после этого регулярно обменивались поздравительными новогодними открытками; о большем общении речи быть не могло, так как папа работал в «почтовом ящике» – закрытом институте физики.
Сэр Оливер отозвался на звонок моего кузена моментально. Он в тот же вечер позвонил папе, долго беседовал с ним и под конец сказал, что перезвонит через пару дней. За это время он нашёл врача в Лондоне, который согласился лечить папу. Сэр Оливер взял на себя все расходы по лечению, а также по перевозке и проживанию мамы и папы в Лондоне. Основной трудностью было получение визы для выезда из СССР и въезда в Англию. Сэр Оливер сумел добиться и этого.
