17-го марта 1995-го года в Бостоне в аэропорту Логан мне разрешили сопроводить маму, папу и брата до самого входа в самолёт. Я никогда не забуду последний кадр: мама со сломанным плечом, еле стоящий на ногах папа и возвышающийся над ними брат. Как сказал мне папа позже, в этот раз у него не было ни малейшей надежды на то, что мы ещё увидимся. Самолёт улетел, я вернулась в пустую квартиру и на следующее утро пошла на работу.
В сентябре я прилетела в Ереван на десять дней. Папины дни уже были сочтены, он лишился зрения, стал хуже слышать, говорил с трудом, весил порядка сорока килограммов. Мы общались немного, в основном просто находились рядом друг с другом.
Папа мог умереть в любую минуту, но он дождался, пока прошли десять дней моего отпуска. Начиная с Шереметьева, мы в седьмой раз попрощались с ним навсегда. Я долетела до Америки, папа поговорил со мной по телефону в последний раз, убедился, что всё в порядке и с этого дня отказался от еды. В это время ожидалось прибавление в семье моего брата. Утром 28-го сентября папа узнал о рождении своего второго внука и через несколько часов умер.
Ушёл из жизни мощный интеллект, могучий дух, большой учёный, человек, погружённый в музыку и насквозь пропитанный ею, эстет, знаток искусства и спорта, жизнелюб, остроумнейший и скромнейший человек, а самое главное – редчайший Папа.
Ушёл…, но оставил за собой светлую, добрую, тёплую, ежесекундно излучающую любовь и заботу оболочку, обволакивающую меня со всех сторон и, конечно же, постоянно подающую идеи, теперь уже не только мне, но и моим детям, которым, к сожалению, не довелось узнать своего дедушку.
С тех пор прошло почти двадцать лет, но сказать, что боль утраты притупилась нельзя. Наоборот. У Высоцкого есть такие строки:
Но не хочу я знать, что время лечит,
Оно не лечит – оно калечит,
И всё проходит вместе с ним.
В июле следующего года (1996) в Лондоне (Iverna Gardens, Kensington) в присутствии моего брата меня крестили в армянской церкви Святого Саркиса. Я удостоилась чести быть крёстной дочерью Оливера и Фиби.
В 1997-ом году, найдя новую работу, я переехала из Бостона в Нью-Йорк.
В 1998-ом году я вышла замуж за Метью, который после одиннадцати лет весьма формального знакомства случайно лишился своего равнодушия ко мне.
ВСЁ НАЧИНАЛОСЬ С ЗУБОВ
Приехала я в Америку в безупречном состоянии здоровья. Даже зубы у меня были по советским меркам в полном порядке: всего лишь несколько пломб, и только одна требовала удаления нерва.
В Америке люди бдительно следят за своими зубами, даже до их появления. Большинство американцев в год два раза ходит на проверку: профессионалы чистят им зубы, пломбируют, отбеливают, точат, выпрямляют, отодвигают, придвигают, наращивают и так далее. Имеется огромное количество самых разнообразных специалистов, каждый из которых отвечает за одну или две из перечисленных процедур. Я знаю много американцев, у которых даже в возрасте пятидесяти с лишним лет нет ни одной пломбы, и, если не считать регулярной полугодовой проверки, им никогда не приходилось ходить к дантисту с какой-нибудь проблемой.
Работая, имея страховку и не имея ни особых развлечений в жизни, ни свободного времени, я решила, что можно сходить на проверку к стоматологу. Я не испытывала особых угрызений совести по поводу отсутствия с работы, так как причина медицинская, следовательно, по американским меркам уважительная. Но всё же, отлучаться с работы можно было только вечерами. По счастью, доктор иногда принимал во вторую смену.
Должна сказать, с дантистом мне крупно повезло. Кеннет Гудман оказался прекрасным врачом и ещё более замечательным человеком. Выяснилось, что мне нужно запломбировать и перепломбировать этак зубов пятнадцать. Работал он безупречно: чётко, аккуратно, ни за что не хотел допустить даже минимальной боли. Я сидела в кресле в огромном напряжении, поскольку каждый раз, стоило мне сделать малейшее движение глазами, он останавливался, сдирал маску, интересовался, было ли очень больно, узнав, что не было больно вообще, просил не терпеть, если будет больно, а сразу же дать ему знать.
Моей ситуацией он проникся до глубины души: одна, без машины (то есть весьма ограниченные возможности передвижения при пригородном образе жизни), шестнадцати-восемнадцати часовой рабочий день, зыбкий иммиграционный статус, переполняющее душу горе в связи с болезнью папы и отсутствием надежды увидеться с ним. Доктор каждый раз назначал мне последний визит, после которого подвозил меня до дому, потом начал приносить овощи со своего огорода, познакомил с женой и детьми, они стали приглашать меня (а позже – и маму с папой) на обед, в общем, опекали как могли. Каждый раз на следующий день после похода к дантисту у меня было приподнятое настроение. На работе этого феномена никто не понимал: ну можно ли ТАК любить походы к зубному врачу?
Как-то раз на очередном приёме (после того, как доктор Гудман запломбировал мне уже какое-то количество зубов) я, удобно сидя в стоматологическом кресле, поинтересовалась:
– Do I have many Soviet fillings left?
