Впоследствии его супруга, леди Фиби, рассказывала мне, что сэр Оливер на протяжении нескольких дней не отходил от телефона, а он сам описывал мне, каким чудом ему всего за восемь дней удалось вывезти из Советского Союза в Англию на лечение и папу и, конечно же, сопровождавшую его маму.
Папа, который всю свою жизнь отличался необыкновенной щепетильностью и никогда не допускал даже мысли, что может доставить кому-либо малейшее беспокойство, согласился принять такой дар. И сделал это только потому, что поездка в Лондон давала ему какую-то надежду увидеться со мной.
17-го августа 1991-го года мама с папой вылетели из Москвы в Лондон. Их провожал мой брат, у которого в этот самый день в Ереване родился старший сын. О том, как брат, обуреваемый одновременно печалью и радостью, добирался до Еревана, я уже писала. А в Ереване, на пути из аэропорта в город, он услышал, как по радио объявили о том, что власть временно переходит к ГКЧП – это был путч, попытка возрождения СССР, в результате лишь ускорившая его развал.
На работе ко мне отнеслись с пониманием, и вскоре я полетела в Лондон. Теперь в аэропорту Хитроу меня встречала мама, которая накануне моего приезда досконально изучила, как туда добираться и где меня ждать.
Вид папы привёл меня в ужас. Опухоль в переносице давила на нервы и дробила кости лица. Вдобавок, на лице были ожоги от радиации.
Вечером в больницу пришли леди Фиби и сэр Оливер. Познакомились, пообщались; предполагалось, что я буду жить у какой-то их знакомой недалеко от больницы. Уходя, они предложили взять меня с собой к себе домой. Я стала благодарить и возражать, объясняя, что хочу быть ближе к больнице, но тут встрепенулся, невероятно оживился и вмешался папа. Он опять стал подавать идеи. Он настаивал, чтобы я пошла с ними, пообщалась с необыкновенными людьми, пожила бы на Kensington Square, да и вообще велел приходить в больницу поздно, основательно погуляв по центру Лондона. Он не хотел, чтобы я просидела в больнице, проплакав десять дней, и улетела; он мечтал, чтобы я насладилась Лондоном и этими людьми, с которыми меня свела его болезнь. Даже сейчас, чётко осознавая, что, может быть, часы нашего общения сочтены, он опять меня куда-то выпроводил и был откровенно счастлив по этому поводу. А знакомство с леди Фиби и сэром Оливером принципиально изменило мою жизнь. Океан любви и заботы, в котором я родилась и выросла, стал ещё глубже, ещё обильнее, ещё надёжнее, ещё прекраснее.
Десять дней пролетели молниеносно, настало время расставаться: с мамой, с папой, с Фиби и с Оливером. На сей раз папе и мне времени прощаться было дано в избытке, но как больно было это делать, думая, что, возможно, это в последний раз. Я вернулась в Бостон. Услышав мой рассказ о Фиби и Оливере, очень заботливо и тепло относившаяся ко мне папина подруга поинтересовалась: «Ано джан, ты их трогала, они – люди?»
После двух месяцев курс папиного лечения в Лондоне завершился, состояние несколько стабилизировалось, и он мог оттуда уехать. Оливер настаивал, чтобы папа ехал ко мне: в Бостоне у него были знакомые врачи, которые могли бы контролировать ситуацию и при необходимости помочь. Мы собрали все бумаги, и мама с папой пошли в американское посольство в Лондоне, где им повстречался, видимо, то ли двойник, то ли духовный коллега работника консульства в Ленинграде. В прошении говорилось, что папа очень серьёзно и неизлечимо болен и хочет погостить у дочери. Вид папиного лица не вызывал ни малейшего сомнения в правдивости сказанного. Тем не менее, работник консульства заявил, что ему не очевидно, что папа умирает, и быстро хлопнул два отказа в два паспорта. Мы расстроились.
Тогда моя троюродная сестра, проживающая в Провидансе, написала письмо сенатору своего штата с просьбой о помощи. Я, конечно, ни секунды не сомневалась в бесполезности сделанного ею: какое дело до нас сенатору штата, к которому не имеем никакого отношения ни я, ни мои родители, тем более, что ни один из нас не является гражданином Америки или хотя бы постоянно проживающим?! И каково было моё изумление, когда буквально через два-три дня троюродная сестра получила ответ, в котором сообщалось, что офис сенатора послал запрос в посольство в Лондоне о выдаче виз моим родителям. И ещё через пару дней их любезно встретили в том же посольстве и выдали визы с добрыми напутственными словами. Спасибо, сестричка! Спасибо, сенатор!
Не вдаваясь в детали папиной болезни, скажу только, что мама с папой провели два месяца в Бостоне, потом опухоль стала расти в другом месте; они вернулись в Лондон, где папа получил новый курс лечения; потом снова Бостон; потом Ереван; потом туда отправилась я; снова Бостон, после чего родители в марте 1995 года в последний раз уехали в Ереван. Так мы жили на два континента, так мы расставались, встречались и прощались всякий раз навсегда.
