– Хемсворт! – воскликнул Воронцов. – Выдвинул против вас нелепое обвинение и осмелился посадить вас под замок! Вас!
Князь подумал было сказать, что его имя не внесли в Билль о соблюдении привилегий послов, что дало право английским блюстителям порядка обойтись с ним как с частным лицом, но промолчал. Кирилл Карлович не хотел, чтобы Воронцов принял эти обстоятельства как упрек. Но Семен Романович сам затронул эту тему.
– Я сожалею, что пошел на поводу у жалкой ищейки, – промолвил он. – Я согласился отправить вас в Россию. Для них это выглядело бы уступкой с нашей стороны. Я полагал, что вы доставите секретнейшую реляцию и вернетесь.
Князь Карачев поднял удивленный взгляд на министра. Слова о предстоящем возвращении в Лондон для него стали новостью. При мысли о леди Энн Гренвилл в душе зазвенели колокольчики.
– Да-да, – промолвил Воронцов. – Я прекрасно помню ваше желание перейти на воинскую службу и даже подготовил рекомендательные письма. Но я также надеялся, что вы передумаете…
– Я уже передумал, ваше превосходительство, – тяжелым голосом вымолвил Кирилл Карлович.
– Голубчик, а отчего такой тон? – с участием спросил министр.
– Вынужден признаться, Семен Романович, что для воинской службы я не годен. Я всегда сердился на папеньку. Теперь вижу, что он был прав. Он знал меня лучше, чем я сам. Я рассказал вам, как выстрелил в князя Полеского. Но выстрелил не сам. На мою руку надавила княгиня Полеская. Она только и ждала момента, чтобы избавиться от супруга и завладеть деньгами.
Воронцов поднял руку, остановив Кирилла Карловича.
– Голубчик, но отчего вы так расстроены? – спросил министр.
– Этой ночью, Семен Романович, вы дважды спасли мне жизнь, – сказал князь. – Вы извлекли меня из воды, а потом защитили от разбойника. Если бы я сам схлестнулся с ним не на жизнь, а на смерть, исход схватки для меня был бы печальным. Мистер Барнс пустил бы в ход нож или пистолет, а я бы не смог.
– Голубчик, не вздумайте предаваться унынию! Молодость на то и дана, чтобы испытать себя и узнать, из какого теста ты сделан, – произнес Воронцов.
– Так себе тесто оказалось, – сказал князь.
– Вот тут вы, голубчик, заблуждаетесь в корне, – возразил Воронцов. – Тесто, нужно признать, у каждого свое. Однако же никто, кроме самого повара, тесто на вкус не пробует. О человеке судят не по тесту, а по тому пирогу, который из этого теста создашь. Каким будет пирог, зависит только от вас. Испечешь такой пирог, для которого твое тесто подходит наилучшим образом, тогда проживешь жизнь славную, послужишь исправно отечеству, оставишь о себе светлую память. Вот, если ты не обучен укрощению тигров, так можешь, конечно, войти в клетку к хищникам, чтобы доказать храбрость. Однако никто такой смелости не оценит, назовут ее дуростью.
Немного помолчав, министр сказал:
– Но что-то вы отвлекли меня от мистера Хемсворта. Я не намерен терпеть его выходку. Мы отправимся к мировому судье и потребуем вашего немедленного освобождения.
– А-а, – протянул обескураженный Кирилл Карлович.
– Что? Что теперь вас тревожит, голубчик? Вы даже дар речи потеряли, – удивился Воронцов.
– Я должен признаться, Семен Романович, что у мистера Хемсворта имеются весьма внушительные аргументы…
– Какие еще аргументы? – удивился Воронцов.
– Видите ли, я должен признаться, что несколько раз пробирался в дом к тем полякам… Хозяйка пансиона и панна Ласоцкая рассказали об этом мистеру Хемсворту.
– Эка невидаль! – воскликнул Воронцов. – Русские смельчаки осаждают полячек, шляхтичи ухлестывают за русскими барышнями. В крепость за это не сажают. В первую ночь, когда вы покинули их дом, пан Зиборский был еще жив?
– Жив, – кивнул князь Карачев. – Да я и в дом в тот вечер не заходил.
– Этого достаточно, – категорически заявил Воронцов. – Сейчас же идем.
– Но я не могу явиться к судье. Я же нахожусь под замком, – вымолвил князь Карачев. – Директор тюрьмы отпустил меня под честное слово. Я сейчас как бы в «Гилтспур Стрит Комптер», хотя и сижу перед вами.
– Паршивая каналья, – сказал Воронцов. – Точно так же он выпускает и настоящих разбойников.
– В его тюрьме душегубов не держат. Туда помещают большей частью за долги, за просчеты в негоциях.
– Все равно каналья, – стоял на своем Воронцов. – Вас обвинили в убийстве, а он выпустил вас. Поделом ему будет, пусть судья его и накажет.
– Ваше превосходительство, простите великодушно, но я так не могу, – не отступал князь Карачев. – Пусть он и каналья, но я дал ему слово. К тому же если мы вскроем его делишки, рискуем обрушить систему английского правосудия, где жестокость законов компенсируется халатностью в их исполнении.
– О, господи! – Воронцов схватился за голову. – Чему вы тут нахватались за эти дни! Воля ваша, голубчик! Тогда поспешите назад, раз вам тюрьма дорога. Потому что я ждать не буду, я немедленно отправляюсь к судье.