– Это были мы, – кивнул отец Яков и добавил: – Сын мой, ты уж не серчай на Петюню. Он просто не успел рассказать тебе…
Князь Карачев почувствовал неловкость за то, что злился на камердинера.
– В ту ночь Петюня трижды спас мне жизнь. Вместе с вами в трюме, потом он вытащил меня из воды, а затем помешал мистеру Барнсу выстрелить в меня, – сказал молодой человек. – Злиться на него было бы свинством!
– Свинство, не свинство, а вот и крольчатина, – сказал отец Яков.
Двое половых принесли жаркое в большой кастрюле, столовые приборы и бутылку виски.
– Да! А еще мистер Эразм Дарвин, – обронил князь Карачев.
Он вспомнил, как при его появлении отец Яков что-то шептал на ухо тучному джентльмену.
– Да-да, я сказал Эразму, что выдаю себя за англичанина, и просил не разоблачать меня, – подтвердил священник.
Чернецкий разлил по стаканам виски. Он хотел сказать тост, но приоткрылась дверь. В комнату заглянул князь Полеский старший.
– Празднуете победу, – вымолвил он.
Никто не ожидал увидеть польского князя. Кирилл Карлович испытал неловкость, но затем отмел сомнения.
– Отмечаем знакомство, – сказал князь Карачев. – Полагаю, вы тоже только что имели честь познакомиться с отцом Яковом.
– Да уж, провели вы меня, – покачал головой пан Полеский старший.
Священник, которого старый поляк до этого дня считал мистером Джентлем, развел руками и промолвил:
– Уж извините.
Кирилл Карлович взглянул вопросительно на отца Якова и Чернецкого. Те поняли и кивнули в ответ.
– Вы проходите и садитесь за стол, – сказал князь Карачев. – Лучше худой мир, чем ссора.
Поляк прошел внутрь, сел и левой рукой разместил на столешнице правую руку.
– Вы вели себя бесчестным образом, – промолвил он, глядя то на отца Якова, то на князя Карачева.
Молодой человек до этой минуты испытывал жалость к пану Полескому старшему. Но тот своими словами разозлил князя Карачева.
– Вы не смеете обвинять нас, – сказал Кирилл Карлович. – Это вы действовали… неподобающим образом. Начали с того, что допустили убийство. Я давно догадался, что убийцу нужно было искать в вашем доме. По пути в Лондон граф де Ла-Ротьер разъяснял нам парадокс Кондорсе. Суть в том, что порой незначительная деталь оказывается важнее всех остальных. Так вот. Ваш сын Марек. Самый незначительный из всей вашей семьи. Когда мистер Хемсворт спросил его, слышал ли он, как кричала миссис Уотерстоун, обнаружившая тело убитого, Марек ответил, что она кричала, как кричат обычно все женщины в таких случаях. Но он не смог вспомнить, что именно она кричала. Пусть он не знает английского, но восклицания «О мой бог!» и «Иисус Христос!» он бы различил. А все дело в том, что он не слышал ее крика.
– К чему вы клоните? – спросил князь Полеский старший вполне покладистым тоном.
– Я расскажу вам, как все было. Когда убили пана Зиборского, вы хотели под покровом ночи вывезти куда-нибудь тело. Марек отправился на улицу, чтобы найти извозчика. Вы рассчитывали, что пан Зиборский сойдет за мертвецки пьяного. Но избавиться от тела помешала домохозяйка. Когда Марек вернулся, она как раз спускалась по лестнице. Он спрятался в ее спальне и напугал ее. В темноте она не разглядела его, решила, что в спальне убийца, и выскочила на улицу. Там она перепугала извозчика, и тот дал деру. Вы или Марек открыли окно в спальне миссис Уотерстоун. Затем вызвали ее с улицы и представили дело так, будто Марек только что вышел из своей комнаты, а убийца сбежал через окно спальни миссис Уотерстоун. Но это окно выходило на задний двор. Если бы кто-то и впрямь через него вылез, то переполошил бы собаку мистера Брикса.
– Что же вы не рассказали об этом Хемсворту? – буркнул князь Полеский.
– Мне довольно того, что отпустили на волю мистера Уотерстоуна, – сказал Кирилл Карлович. – А вы… бог вам судья. Поначалу я думал, что это вы убили пана Зиборского. Вы или Амалия. Не Марек, конечно же. Про княгиню Алисию я не подумал. А это была она.
Князь Карачев вспомнил, как смотрели на него пани Полеская и панна Ласоцкая, когда он направил пистолет на старого поляка. В их глазах не было ужаса. Они словно ждали и надеялись, что князь выстрелит. Они полагали за лучшее завладеть деньгами и не тратить на оружие. А тем более на коллекцию живописи.
Кирилл Карлович не стал говорить об этом вслух. Он взглянул на польского князя, тот отвел глаза и промолвил:
– Ладно, я старый дурак. Что ж теперь…
Половой, видевший, что в комнату зашел новый гость, принес еще один стакан и многозначительно взглянул на отца Якова. Священник вложил в ладошку мальчишке монетку. Чернецкий наполнил стаканы в четвертый раз.
– За то, чтобы все споры разрешались мирно, – провозгласил отец Яков.
Они осушили стаканы. Князь Полеский старший поднялся из-за стола и сказал:
– Прощайте, господа.
Тяжело ступая, он вышел из комнаты.
– Э-эх, – протянул Чернецкий. – Жаль мне его.