Семен Романович благосклонно кивнул, подтвердив, что окажет всю необходимую помощь мистеру Лонди. Министр Воронцов никогда не отказывал тем, кто проникался любовью к России.
– Голубчик, – вымолвил он, – мы не отпустим тебя без обеда. Пожалуй в мой дом. К тому же я должен передать тебе бумаги для князя Евстигнея Николаевича и секретнейшую реляцию для ее величества.
«Вот и все, – подумал князь Карачев, – этот день наступил. Министр вручит мне бумаги, и я повезу в Санкт-Петербург доклад о том, как помог пану Огиньскому бежать… э-эх, бог весть, какие еще мои подвиги расписал Воронцов».
Что теперь будет с репутацией дяди князя Евстигнея Николаевича? Что будет с его карьерой? Что станется с добрым именем князей Карачевых?
Как сказал чудаковатый старик Ноэль, потеря в пути.
Потеря в пути.
Никогда прежде не доводилось князю Кириллу Карловичу Карачеву бывать в Санкт-Петербурге поздней осенью. Он посещал столицу дважды: в отрочестве и в этом году, когда получил высочайшую аудиенцию по случаю назначения заграницу. Оба визита в Новую Пальмиру, как назвал Санкт-Петербург сотрудник Коллегии иностранных дел Андрей Карлович Шторх, пришлись на конец июня. Путь пролегал через болотистые равнины. Первый раз дорожные картины наводили тоску, хотелось вырваться из коляски и бежать назад, домой, без оглядки.
Но вдруг Санкт-Петербург возник словно из воздуха, поразил красотой, утонченной роскошью, прозрачностью и ясностью. Свет не иссякал, словно Бог не попускал, чтобы такая красота хоть на час скрывалась во тьме.
Теперь Кирилл Карлович узнал, каким был Санкт-Петербург не в разгар белых ночей, а в другие времена года. По недавней привычке он сравнивал увиденное с Англией. Он еще помнил, как ночь ложилась на лондонские крыши. Но здесь тьма спускалась вниз, расползалась по проспектам, заполняла каждый проулок и каждый двор, а было-то всего – всего-то три часа пополудни!
«Что ж дальше-то будет?» – с грустью думал князь Карачев.
Была у него мысль: задержаться на постоялом дворе, а к дяде отправить посыльного с извещением встречать на следующий день. Но молодой человек представил себе, как старый князь Карачев целый день будет голову ломать, что стряслось такое, как это племянник оказался в Санкт-Петербурге, когда должен пребывать по службе в лондонской миссии. Дядя не будет попусту сомнениям предаваться. Схватит он посыльного за шкирку, сядет в коляску и примчится за племянником, пусть полночи потратить придется.
К тому же старый князь Карачев сразу поймет, что набедокурил сильно его протеже: как иначе объяснить возвращение в Россию? Решил Кирилл Карлович более встречу и объяснения не откладывать.
Коляска остановилась на Невском проспекте у трехэтажного дворца с колонами и мраморными сфинксами. Кирилл Карлович поднялся по главной лестнице.
Старый дворецкий держал перед собой подсвечник с шестью свечами и едва не спалил юному князю парик, пока уразумел, что барчук не привиделся ему. А разобравшись, закричал на весь дворец:
– Батюшки мои! Молодой барин приехали-с! Касатик наш! Касатик наш! А как же-с! А оно так и должно-с! Родители же ваши драгоценные! Как же без вас им! Невозможно-с!
К чему он припомнил родителей, Кирилл Карлович разобрать не успел. От крика старого слуги дворец ожил, пришел в движение. Молодого князя повели наверх, на второй этаж, в большую гостиную, без церемоний и без доклада.
Двери распахнулись, Кирилл Карлович вошел и обомлел: за круглым столом лицом к нему сидели маменька и папенька, а с ними хозяин дома, дядя Евстигней Николаевич. Понятны стали слова старого дворецкого. Маменька и папенька приехали погостить в Петербург.
Кирилл Карлович ни слова вымолвить не смог. Перехватило так, словно в горле ломовой извозчик застрял. Папенька с маменькой поднялись из кресел и застыли, держась основательно за стол.
Старый слуга с мокрыми глазами только и повторял:
– Касатик наш! Касатик наш!
Дядюшка Евстигней Николаевич шикнул на него и распорядился:
– Ты, что, старый черт, все причитаешь! Подай графин!
Евстигней Николаевич сам налил и поднес племяннику стопку водки. Молодой человек выпил одним духом.
– Ну, дай обнять тебя, – старый князь прижал к груди молодого человека, а затем подтолкнул: – С родителями-то поздоровайся. Э-эх, сердцем чувствовали они, что здесь, в Петербурге, быстрей весточку от тебя получат.
Кирилл Карлович обнялся с отцом. Незаметно стер влагу, прижавшись щекой к чепчику на голове маменьки, а прочие слезы удержал. Пока отец и мать ворковали с сыном, Евстигней Николаевич, размахивая руками, разгонял слуг.
– Хватит-хватит тут! Рты разинули! Накрывайте стол!
Он повернулся. Карл Николаевич и Елизавета Аполлинарьевна смотрели на него. Племянник стоял чуть ближе и словно ждал вердикта.
– Ну, теперь садись и рассказывай, – велел Евстигней Николаевич.
Кирилл Карлович протянул дяде конверты и сказал: