– И тогда ты и влюбилась?
– Нет, тогда я решила, что надо отомстить.
– Выйдя замуж за него?
– Не, ну не так сурово. Потом уже, когда ждала, письма читала, думаю: да хватит тебе, Лерка, в девках ходить, мужик хороший, надо брать!
– А влюбилась-то когда?
– А не знаю когда. Вот не было такого отдельного момента, до которого я не любила, а потом раз – и полюбила. Как-то все само вышло, незаметно.
Лера погладила свой живот и засмущалась, увидев, что я заметил.
– Ой, да ладно, – говорю, – все знают уже, тоже мне секрет.
Тут на кухню заходит Валера в трусах. Оттаял, видимо, в тепле, и к водопою потянуло воробушка.
– А что это, – спрашивает, – вы тут делаете?
– Тише, малой, – говорит Лера и хлопает его по заднице, – не бузи! Скажи, что ты мой брат.
А тогда ушли они первые. И мы на них смотрели в окно. И Лена говорит:
– Видали, стратеги? Вот так надо – чуть что, сразу бежать к женам! А то стараются они, Валере счастье устраивают, а на выходе шиш с маслом только и выходит. То ли мы с Галкой: сели, решили, запланировали, сделали! Все! Считай, готов ваш Валера! Счастлив!
– Да ладно, может и не срастется еще.
– С кем поспорим? Вы же не туда смотрите – надо же за жестами следить, взглядами, позами. Да и какой мужчина сможет отказать женщине, которая сделала ему майонез?
– И кто бы мог подумать – всего лишь майонез!
– Да при чем тут майонез?
– Ну ты же про майонез… только что…
– А я и не про майонез! Шире надо на вещи смотреть, ши-ре.
– Как не про майонез, если сама сказала, что про майонез?
– Бесполезно, Лена, все равно не поймут, – вздохнула Галя. – Так, что стоим? Кого ждем? Посудку быстро со стола собрали и в раковину принесли! Топчутся тут, не в свои дела лезут! Женщины опять за вас все сделали. Расслабьтесь, волчата, и беритесь за то, что вам под силу!
– Нет, ну вы слышали, да? – Дима складывал куриные косточки. – Сама про майонез, а говорит, что майонез тут ни при чем! Как это ни при чем, если ты сама говоришь, что при чем? Ну вот как это?
Что было ему ответить? Так же всегда у них, да? И как, в сущности, хорошо, что так все устроено. А то какая бы беспросветная скука и какие безнадежные перспективы ожидали бы нас с вами за каждым углом жизненного пути, если все наши женщины (мамы, жены, дочери) были бы похожи на нас и совершали бы только те поступки, какие мы от них ожидаем?
Вот кому бы это понравилось?
Однажды Толик вышел из прочного корпуса родной подводной лодки прямо в середину ноября. И кабы не метель, то, возможно, и не заметил бы этого, а так – метель и снежная крупа больно царапают руки. «Надо бы одеть перчатки!» – подумал Толик, тут же поправил себя, что правильно говорить «надеть», а не «одеть», и полез в сумку.
Первое, что его удивило, это то, что его рука (а впоследствии оказалось, что и весь он) была одета в шинель. Второе – в его сумке оказались перчатки. Третье – на голову была плотно натянута шапка. И наконец четвертое – вокруг была зима.
– Подожжите! – вслух удивился Толик. – Так вчера же день вэмээф был!
– Точно! – подтвердил кто-то рядом. – А позавчера Олимпиада в Москве закончилась.
– Но это так и работает, коллеги, – поддержал кто-то второй, – есть только миг, как сказал поэт, между.
– Между чего? – уточнил первый.
– Между всего!
– Эх, я бы сейчас между булок бы… да-а-а…
Они о чем-то говорили и дальше, но Толик их уже не слышал – про шинель, шапку и перчатки в сумке можно было бы еще подумать, будто это какой-то особенно хитрый розыгрыш товарищей. Но про то, что вокруг… Нет, ну невозможно разыграть зиму, кто бы вам ни утверждал обратное. В прочном корпусе может быть и да, но вот снаружи его – точно нет.
Потому что, думал Толик, загребая ботинками снег, можно сымитировать почти все на свете: любовь и ненависть, страх и отчаянную смелость, ум, отчасти даже честность, оргазм, например, да чего там – даже я пару раз так делал. Или хоть бы чувство юмора, пусть и ненадолго. Но вот смерть же сымитировать нельзя, только притвориться, а пульс пощупаешь – и все сразу понятно становится. А тут вон оно что: нет пульса-то совсем. Вот они стылые железные пирсы – к ним не то что язык, к ним прилипает даже взгляд. Вот они лодки, почти белые, хоть на самом деле и черные, но только по расчищенным ракетным палубам, кускам хвостов и верхушкам рубок можно это узнать или вспомнить. Вон сопки, они же зеленые были только что, и вон с той тек ручей! А теперь что, скажите на милость? Тот же унылый белый! Где я был все это время? Что я делал? Нет, ну я могу вспомнить… Вот мы в море выходили недавно, к задаче готовились: документация, матчасть, легководолазная подготовка. Потом ее же сдавали, задачу эту. Вахты я стоял еще точно, но… А в грибы я ходил этой осенью? Ну или… не знаю… жил-то я все это время как? И зачем, если я даже ничего не запомнил от июля и до ноября? Будто моргнул раз и полгода как и не было. Так же и жизнь, получается, фьють – и нет ее. Вот сколько мне сейчас лет уже? Скоро тридцатник, близко к миделю, а я что? Кто? И, опять же, зачем?
