Кралечкин вспомнил. Ведь это был Мау Линь! Тот самый! Сын ахматоведки Колтуховой! Говорили, она стала городской сумасшедшей, вспомнил Кралечкин. Импозантную даму, разодетую в цветастое тряпьё, в вычурной шляпе из цветов с ибисом в гнезде, под чёрной вуалью видели частенько у входа метро «Гостиный двор». Она раздавала людям цветы с могил городских кладбищ – Волкова, Смоленского, Северного, Киновеевского.
Ей бросали мелкие деньги, иногда бумажные, иногда иностранные, когда экстравагантная женщина распевала всегда одну и ту же песенку на разный мотив: «В моём цветнике только красная гвоздика, аромат её странен, душен и ядовит…» Всякий уходил с какой-нибудь одной строчкой из её песенки. К одним привязывалась строчка «Когда я хочу плакать, гвоздика бледнеет и аромат её нежен и совсем иной», к другим цеплялась фраза «Сейчас я искала счастья, а она завяла», к третьим – «Когда мне хочется ласки, хочется любить, гвоздика моя алеет…», но никто целиком эту песню не запомнил. Горожане, одни любезные, брали цветы с благодарной улыбкой; другие, сердобольные, подавали копеечку в ладонь в кружевных перчатках с обрезанными пальцами; третьи, озабоченные, проходили молча, вертели пальцем у виска. Вручая цветочек, Колтухова приговаривала: «А это вам привет от Михаила Кузмина! А это вам привет от Анны Ахматовой! А это вам привет от Паллады Олимповны! А это вам привет от Голубевой Антонины Георгиевны!»
Колтухова воспитывала своего сына на книжках Антонины Голубевой, классово-чуткой детской писательницы «от станка», которая, следует заметить, была ответственным секретарём в ленинградском журнале «Звезда», когда громили «будуарную» ААА, лишив её «классового пайка», пуская жизнь её под откос, будто вражеский железнодорожный состав на оккупированной территории. Партийный заказ – закон для редактора.
Колтухова читала сыну её повесть «Мальчик из Уржума» о сиротливом детстве и юности С.М. Кирова, любимца партии, свирепого советско-персидского царя. Его памятник в известные годы громила Колтухова вместе с толпой, кричала на баррикадах «долой КПСС!», «долой шестую статью Конституции!» В те дни открывались архивы и, пройдя все формы допуска, Кралечкин залез в них с головой, когда сначала сочинял диплом, потом корпел над комментариями к собранию сочинений ААА. Он рылся в закрытом ахматовском архиве фонда № 1073, что хранится в Публичной библиотеке. Там обнаружил своё юношеское письмо, отправленное своему кумиру. О, как дрожали его пальцы! Как у серны млело сердце, дёргались поджилки, слезились глаза. Он был счастлив. Спустя полвека его старческие руки вновь держали это письмо на листочке в клеточку из школьной тетради… <Нрзб>.
Всё это вихрем пронеслось в голове у Кралечкина. Наконец, он выбрался из толпы. Благодать снизошла на него. Казалось, что сердце его поливали из черпака горячим шоколадом. Так сладко было на душе. Тайный глас потерянного счастья, обещающего ему Небесный Иерусалим, слышался в иноязычной бессвязной речи посетителей кондитерской «Вольфа и Бернаже». Воздух в анфиладах кондитерской растекался сладострастьем.
…Кралечкин ринулся к механическому пианино. Рядом стоял инфантильный бородач, который снимал на айфон другого ассирийца в белых джинсах «Levi`s». Чем-то он был похож на танцора из пьесы Жан-Батиста Рамо…
Не случись этой встречи в кондитерской, Кралечкин вернулся в свой «мешок с явью», который, надрываясь, всюду носила оплечь Акума в зелёном шёлковом платье. Подхваченный под руки новоявленными бородатыми ангелами, Орестом Океановым и Мау Линем, он уже ни за что не хотел возвращаться в бетонные могильные стены квартиры с белым беглым попугаем-резонёром, с тунеядцем Кларэнсом…
…Весело было гулять втроём.