«не проходит и дня, чтобы с каким-нибудь вздохом не вылетела Ваша лёгкая строка»… «Меня зовут Миша, мне 16 лет». «это не лесть, это правда, хочу, чтобы Вы мне поверили». «Вы стали для меня любимым героем, кумиром, и бог знает кем еще»… «А особенно замучила меня эта любовь, когда почти на год пришлось разлучиться с Ленинградом»… «здесь в глуши зимних лесов, вдали от любимого города, друзей, Вас, Финского залива, Ораниенбаума, как обойтись без ваших стихов».... «пусть мир ваших стихов мал, но он полностью вмещает в себя все тайны, личные струны души»… «заставляющий комкать зубами подушку и шептать, шептать в слезах»… «скорей бы лето, в июне я буду там, побегу в Русский музей, туда, к Вашему милому образу»… «а пока я живу в деревеньке, со старенькой бабушкой, без единого друга»… «Прощайте моя любимая поэтесса…»
Она навсегда отравила его жизнь сладким ядом своих стихов. Любовь, перебродив, словно брага, стала его отравой. Он усердно взращивал в себе самом чувство жертвенности и, в конце концов, стал жертвой своей любви к кумиру.
Пора бежать в школу. Вторая смена. Прощай, дневник! До встречи, мой любимый дневник, душа моя! Первый раз в десятый класс! Ещё один рывок к аттестату, который откроет дороги в мир его славы. Недавно он посмотрел в клубе давний фильм «Аттестат зрелости», в котором один школьник, персонаж Леонида Ланового, чью роль Миша примеривал на себя, беспомощно признаётся в любви к своему однокласснику на пороге выпускного вечера, дарит ему цветы, а тот грубо отвергает. Этот фильм, а также пьесу Лии Гераскиной, обсуждали на внеклассных уроках литературы с любимой учительницей. Миша был переполнен необъяснимым волнением, ожиданием таинственного чувства, которое можно было назвать влечением к будущему его взрослой жизни.
Он ещё не знал, не предполагал, какой ад сексуальности (тогда этих двух слов в его словаре не было, но чувство полового влечения величалось им пушкинскими благородными словами «нега» и «блаженство») сулит ему это будущее взрослого мужчины, в котором божеское, человеческое и звериное будут бороться за его душу, путая все благие намерения комсомольца Миши Кралечкина.
Двери в литературный ад сексуальности открыл ему Лев Толстой, когда Миша прочитал его повесть «Крейцерова соната» – как раз вышел двенадцатый том из собрания сочинений графа, на которое внезапно подписалась мама, как она говорила «с дуру». Многое открылось ему в отношениях между матерью и отцом, и многое осталось непонятным в природе их ревности. Часто он убегал из дома в своих мечтах, стать Робинзоном, встретить своего Пятницу, жить на необитаемом острове, воспитывать диких коз и свиней. Миша думал со страхом, неужели его ребёнок, когда он родится о его любимой женщины, станет также ненавидеть его, Мишу, как сам он ненавидел порой своего отца?
Отношения между отцом и матерью были тяжёлыми, скандальными, с разбитием дорогой посуды. Ему тоже перепадало под горячую руку портупеей то по спине, то по голове. Мальчик стал слегка даже заикаться, когда волновался, отвечая вызубренный урок. Он презирал отца, брезговал пить чай из его кружки, вытираться его полотенцем, дёргался от его руки, когда отец желал приласкать сына. После просмотра этого советского фильма десятилетней давности его стала угнетать мысль, что по жизни его будет преследовать чувство обречённости и отверженности. «Есть ли в мире, скажи, что-нибудь нестерпимее нашей разлуки?»
…Вчера дул «северок», неласково погоняя по небу тучные облака, блёклая трава у заборов прижималась к почерневшему штакетнику. К полудню солнце, разодрав облачную завесу, осветило уличный подгнивший настил из горбыля. Пахло свежими опилками. Михаил подставил золотистое лицо солнцу, зажмурился, линзы очков быстро нагрели его веки. «…Как удивительно ловить из облаков предрассветно-синих почти висящих на осинах живительную солнца нить…»
Отовсюду из гарнизонов и полустанков, разбросанных вдоль железной дороги, съезжаются дети военнослужащих, железнодорожников и лесорубов. Школа каменная, двухэтажная, с большими окнами, с парадным крыльцом под охраной гипсовых пионеров с горнами, гордо вздёрнутых к небу, к созвездию Стожаров; в каждом классе печное отопление, голландка; на заднем дворе школы сложена выше роста поленница дров. Отсюда дежурный по классу таскает зимой дрова на растопку. Двадцать три пары глаз, любопытных, насмешливых, бойких, привлекательных, взыскующих, бесстыдных, оценивающих его мальчишескую фигуру в ладном костюмчике, смутили Михаила, словно его унизили ни за что ни про что. Он зарделся.
Усадили рядом за парту с мужающим мальчиком по имени Женя Шлеин. Учительница раздала вопросник от газеты «Комсомольская правда» и двойные тетрадные листы в широкую линейку для ответов. Ревниво отгородившись локтем от соседа, Миша склонился над анкетой. Предельно честен. Предельно наивен.