Мировая литература для меня так же нужна и естественна как жизнь, но предмет литература лишь наиболее терпимый из всех других предметов. Сейчас читаю первый выпуск альманаха научной фантастики, которая открывает горизонты будущего советского человека. Очевидно, что моё будущее как-то связано с литературой, но как – покажет жизнь. У меня есть собака, марки в альбоме и прочие предметы увлечений. Марки собираю, потому что их собирал Антон Павлович Чехов. Есть другие писательские привычки, которыми я еще не овладел в совершенстве, например, вкушать ветчину по ночам, как Иван Бунин, или пить лимонад, как Александр Сергеевич Пушкин. Особенных прихотей у меня пока нет. Но в настоящее время я занимаюсь изучением жизни и творчества Анны Ахматовой, говорят, у неё есть привычка терпеть нужду и бедность, и вообще увлекаюсь поэзией. Люблю живопись. Летом хочу посетить Третьяковскую галерею и Абрамцево. Хочу лучше познакомиться с западным искусством, в частности с творчеством Пабло Пикассо.
Тем временем Женя, обмакивая перо в чернильницу-непроливайку посреди парты с откидной крышкой, сурово корпел над своими незамысловатыми ответами, расписывая свои школьные будни и будущее, которое связывал с авиацией. Он еще не решил, кем будет – лётчиком или техником, куда поедет учиться – в Оренбург или в Киев. Литературу как предмет не очень жалует, а книжки читать любит, фантастические повести Александра Беляева, это после просмотра фильма «Человек-амфибия», а также с увлечением читал «Пески Марса» Артура Кларка, недавнюю публикацию в журнале «Сельская молодёжь». В лице его было что-то настырное, насмешливое, демоническое, властное – лермонтовское, как определил для себя Миша, пристрастившийся давать определения и характеристики явлениям и людям, тренируя свой писательский навык для будущих трудов. Прядь волос, лихо зачёсанная назад, спадала на густые влекущие брови. Прищур серых презрительных глаз пронизывал Мишку насквозь, словно в него вбивали гвозди. Эта экзекуция была мучительно-сладостной, безболезненной. Тогда он еще не знал о муках святого Себастьяна, но вспоминая себя в юности, задним числом сравнивал себя с христианским мучеником.
Спустя некоторое время, как бы в насмешку над «комсомольской» анкетой, кто-то распространил провокационный половой опросник комсомольцев 20-х годов. «С какого возраста вы живёте половой жизнью», «Как часты половые отношения», «Чувствуете ли вы себя удовлетворённым в половом отношении». Миша, прилежный ученик, честно и витиевато ответил на вопросы, советуясь с мамой, которая всё время отмахивалась, приговаривая, мол, давай обойдёмся без черёмухи, но всё же написал сочинение и сдал старосте четыре исписанных листа. Ответы его стали общеизвестными и пошли на потеху бесцеремонных товарищам, главным образом из-за невинности переживаний. После этого разговора мама вынула из своей библиотеки книгу «Любовь с правой стороны» и скоропалительно выбросила в печь, на которой пыхтела яичница на сале. Миша едва успел заметить потрёпанную обложку с чем-то необыкновенным и футуристическим. К тому времени старшеклассники, тайком от Миши, уже распускали слюни над отечественной порнографией, вроде изодранных страниц из «Мощей» и рукописных рассказов «Верченный», «Бесова чадь», «Монастырские жёнки», «Собачий переулок»…Этот опросник взбороздил его воображение, как деревянная соха земельные залежи, и повлёк за собой <нрзб> половое проклятие. Три этих вопроса стали по жизни лейтмотивом его дневниковой прозы, подмечая все свои чувственные моменты, смущавшие его своей пошлостью.
Тоска поселилась у Миши Кралечкина где-то под лопаткой сразу с наступлением ранней осени. Ему не удавалось присмотреть близкого себе друга, такого как были в Ижоре С. или Г.
Тусклое электричество в комнате не скрашивало занудные скучные северные дожди, секущие остатки сиротливой листвы на осине и голые прутики ракиты, их аккуратно подстриженные кроны. «Зачем всё это было нужно?» – безответно спрашивал Миша Кралечкин.
К тягучей боли под лопаткой и сладко ноющему животу примешивалась новая зависть к стихам Владимира Луговского; эта зависть пересиливала сначала и нытьё сердца, и похоть в паху, в котором завёлся какой-то зверёк. Не было слова, которое бы связало одно и другое, и пропасть росла, будто его разрывали надвое. Он терял веру в своё дарование, в свое предназначение, в свою судьбу. Без веры в себя будущее становилось нелепым, ненужным, бессмысленным. Зачем все эти убористые мелкие записи в тетради красивой наливной заграничной ручкой? Некому посвящать стихи, открывать свои грехи глупо, скучно, противно…
Для великих дел необходимо великое грехопадение. Слово это было старомодным, из словаря мифологии, поэтому тоже потеряло смысл и значение. Он перебирал пинцетом марки в конверте с портретами великих людей и партийных работников, мысленно примеривая их судьбу на себя, как Тришкин кафтан.