От Большого Торга к гостинице их сопровождало полдюжины воинов. Сейчас Оммар-бей решил устроить маленькую прогулку, да и восточный базар, как выяснилось, располагался совсем недалеко - поэтому обошлись всего лишь одним стражем. Евнух оделся просто, почти непритязательно, и такую же одежду велел принести для Инди - он явно не хотел, чтоб они выделялись из толпы. Это оказалось легко - в огромном, гудящем и шевелящемся людском море, ещё не отошедшем от обеденной жары. Инди шагал между евнухом и стражем, невольно вертя головой - столько странных, цветастых, привлекавших взор предметов и людей было вокруг. Прямо над головой у него вдруг пронёсся огромный зеленокрылый попугай и, издав громкий гортанный звук, уселся на темя старику, просившему милостыню на обочине. Старик взвизгнул и вцепился в свои волосы; попугай последовал его примеру; кругом поднялся крик и хохот. Старик катался по грязной земле, пытаясь стряхнуть дрянную птицу, а прохожие тыкали в него пальцами и гоготали, даже не пытаясь помочь. Инди смотрел на них в изумлении.
- Хочешь, подадим ему милостыню? - неправильно истолковав его взгляд, спросил Оммар-бей - и, вынув из складок пояса медяк, бросил его в оловянную миску для подаяния, возле которой извивался старик.
"Какое это странное, дикое место", - подумал Инди.
Он оглядывался украдкой, гадая, нельзя ли попробовать воспользоваться этой неожиданной возможностью и бежать. Он не был ни связан, ни закован, его даже не держали за руки, а страж был всего один. Если кинуться в сторону и нырнуть в толпу... "Но что, если меня потом поймают?" - подумал он - и похолодел. Слишком свежей была память о жутком каменном гробе, в который его запихнули в прошлый раз за ослушание... Инди с трудом мог представить, что Оммар-бей мог быть способен на такую жестокость... но, с другой стороны, отец учил Инди всегда трезво оценивать положение и отличать истину от иллюзий. Оммар добр, но лишь до тех пор, пока Инди послушен. Вряд ли, будучи евнухом, он только развлекает и балует наложниц своего господина, наверняка он же их и наказывает, если они упрямятся... "Это малодушие, это трусость", - твердил себе Инди - но не мог ничего поделать: страх перед неизбежной карой был так силён, что мешал ему даже предпринять попытку прорваться к вожделенной свободе. "Да и что я стал бы делать? Здесь всё чужое. И люди все злые и жестокие. И денег у меня совсем нет..."
За этими терзаниями он не заметил остатка пути до базара. Евнух остановился и придержал Инди за рукав, показывая ему на лоток.
- Смотри, какие свирели. Хочешь?
- Я не умею играть, - виновато сказал Инди.
- О, не страшно - кто-нибудь из рабов будет играть для тебя... А вот здесь чудесные расписные чаши, взгляни. Каждому мальчику следует иметь свою собственную, личную чашу...
Он продолжал говорить, указывая на разные товары и идя вдоль лотков. Инди смотрел, но больше из вежливости - пёстрое разнообразие ильбианского рынка не занимало его и не радовало глаз. Ему хотелось домой. Верзила-страж молча вышагивал рядом, словно огромный ишак.
- А вот этот бурнус, посмотри, в точности такого же цвета, как твои глаза - как янтарь... В дороге тебе понадобится бурнус, мы ведь поедем пустыней, - голос Оммар-бея звучал почти просяще, и Инди повернулся, решившись наконец проявить хоть какой-то интерес к происходящему. Торговец бурнусами немедленно уловил это и принялся махать руками и многословно расхваливать свои драгоценные ткани. Нещадно привирая, конечно; вот это, к примеру, вовсе не эндлийская шерсть - что же, Инди эндлийской шерсти никогда не видел? До сих пор на складах в доме его отца осталось её, наверное, мер пятнадцать... При мысли о доме Инди бездумно погладил ладонью тёплую шерсть. Не эндлийскую, но какая разница... Янтарно-жёлтая ткань была такой яркой, что слепила глаза.
- Наверное, это подойдёт, - сказал Инди.
Оммар-бей, до того болтавший без умолку, не ответил. Инди подумал, что он отвлёкся, и обернулся, внутренне вздрогнув от мысли, что, возможно, именно этот миг можно попытаться использовать для побега...
...он обернулся, и что-то брызнуло ему на лицо - что-то горячее. Инди поднял руку, чтобы отереть это "что-то" - и замер, не донеся её до лица. Пальцы его были красными. И перёд туники был красным. И жёлтый бурнус, который всё ещё сжимала его правая рука, покрылся длинным веером алых брызг.
А евнух Бадияра-паши, хрипя перерезанным горлом, глядел на него огромными, чёрными провалами глаз, и валился вперёд.
