Тем не менее, я никогда не оставлял подозрения, что он появился в ту первую пятницу, чтобы излить душу от чего-то, что его глубоко беспокоило. Я наблюдал его капризность и периодическую тревожность, приступы ухода в себя и депрессии, которые длились днями, замечал внезапный темный взгляд или влажные глаза посреди, казалось бы, нейтрального разговора, острое сжатие горла и непроизвольное дрожание руки.
Он был проблемным мальчиком, которого, я был уверен, мучил значительный конфликт. Несомненно, он был глубоко зарыт, завернут, как мумия, в тонкий кокон защит, и добраться до сути было бы нелегкой задачей. Я решил выждать время: наука психотерапии — знать, что сказать, искусство — знать, когда это сказать. Преждевременный шаг, и все будет потеряно.
В шестнадцатую пятницу он прибыл, неся груз книг по социологии, и начал рассказывать о своей семье, подстегнутый, как предполагается, томом о структуре семьи. Как будто читая лекцию по этому тексту, он выплеснул факты, беспорядочно, голосом, лишенным эмоций: Кадмусы «купались в деньгах»; его дед по отцовской линии построил империю в строительстве и
Недвижимость в Калифорнии. Старик давно ушел, но люди говорили о нем, как о каком-то боге. Его другие бабушки и дедушки тоже умерли. Как и оба его родителя. («Почти как проклятие, да? Ты уверен, что хочешь остаться со мной?»)
Его мать умерла при родах; он видел фотографии, но мало что знал о ней. Три года спустя его отец покончил с собой, повесившись. Ответственность за воспитание осиротевшего малыша легла на плечи младшего брата его отца, Дуайта. Это привело к найму череды нянь, ни одна из которых не задержалась достаточно долго, чтобы что-то значить для Джейми. Несколько лет спустя Дуайт женился и стал отцом двух дочерей, и теперь все они были одной счастливой семьей — эта последняя фраза была произнесена с горечью и взглядом, предостерегающим от дальнейших расспросов.
Самоубийство его отца было темой, которую я был полон решимости в конце концов поднять. Он не проявлял никаких саморазрушительных мыслей или импульсов, но я считал его подверженным повышенному риску самоубийства; меня беспокоила его переменчивость настроения, его крайний перфекционизм, порой нереалистичные ожидания и колеблющаяся самооценка. Когда вы добавляете историю родительского самоубийства, шансы еще больше возрастают; вероятность того, что он решит в один мрачный день подражать отцу, которого он никогда не знал, нельзя игнорировать.
Кульминационный момент наступил в середине двадцатого сеанса.
Он любил цитировать поэзию — Шелли, Китса, Вордсворта — и был особенно очарован поэтом по имени Томас Чаттертон, о котором я никогда не слышал. Мои вопросы об этом человеке были отброшены утверждениями, что работа поэта говорит сама за себя. Поэтому я провел небольшое собственное библиотечное исследование.
Послеобеденное изучение пыльных томов литературной критики выявило несколько интересных фактов: эксперты считали Чаттертона гением, главным поэтом возрождения готики в Англии XVIII века и главным предшественником романтизма, но в свое время его попеременно то игнорировали, то поносили.
Измученный, трагический персонаж, Чаттертон жаждал богатства и славы, но ему было отказано в том и другом. Разочарованный отсутствием признания его собственных трудов, он совершил крупное литературное мошенничество в 1768 году, создав ряд стихотворений, предположительно написанных монахом пятнадцатого века по имени Томас Роули.
Но Роули никогда не существовал; он был плодом воображения Чаттертона, его имя было взято с надгробия в церкви Святого Иоанна в Бристоле.
По иронии судьбы, стихи Роули были хорошо приняты литераторами, и
Чаттертон пользовался кратковременным, опосредованным восхищением — пока обман не раскрылся и его жертвы не отомстили.
Отлученный от литературной сцены, поэт был низведен до памфлетов и черной работы и, в конце концов, до попрошайничества за объедками. Был и последний, болезненный поворот: хотя у него не было ни гроша и местные торговцы отказывали ему в хлебе в кредит, голодающий Чаттертон пожаловался великодушному аптекарю на крысиное заражение на его чердаке, и ему выписали мышьяк.
24 августа 1770 года Томас Чаттертон покончил жизнь самоубийством в возрасте семнадцати лет, приняв яд.
В следующий раз, когда Джейми процитировал его, я сообщил, что узнал. Мы сидели на краю перевернутого фонтана, который стоял перед зданием психиатрической больницы. День был ясный и теплый, и он снял обувь и носки, чтобы вода стекала по его костлявым белым ступням.
«Угу», — хмуро сказал он. «И что?»
«Ничего. Ты меня заинтересовал, поэтому я его поискал. Он был интересным парнем».
Он отошел на несколько футов и уставился в фонтан, ударив каблуком по бетону с такой силой, что кожа покраснела.
«Что-то не так, Джейми?»
"Ничего."
Прошло несколько минут напряженного молчания, прежде чем я снова заговорил.
«Кажется, ты чем-то рассержен. Тебя не смущает, что я поискал информацию о Чаттертоне?»