Я познакомился с Джейми, когда консультировал по исследованию высокоодаренных детей, проводимому в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе. Женщина, которая управляла грантом, имела пунктик по поводу стереотипа гениальности-безумия: она собиралась его опровергнуть. Проект делал упор на интенсивное академическое стимулирование своих юных участников — работа на уровне колледжа для десятилетних, подростки, получающие докторские степени, — и хотя критики утверждали, что такое суперускорение слишком стрессово для нежных умов, Сарита Флауэрс считала прямо противоположное: скука и посредственность были реальными угрозами благополучию детей. («Корми мозг, чтобы он оставался в здравом уме, Алекс».) Уверенная в том, что данные подтвердят ее гипотезу, она попросила меня следить за психическим здоровьем вундеркиндов. По большей части это означало случайные рэп-группы и сеансы консультирования время от времени.
С Джейми это переросло в нечто большее.
Я просмотрел свои записи с нашего первого сеанса и вспомнил, как я был удивлен, когда он появился у моей двери, желая поговорить. Из всех детей в проекте он казался наименее открытым, выдерживая групповые обсуждения с отстраненным взглядом на своем бледном круглом лице, никогда не делясь информацией добровольно, отвечая на вопросы пожиманием плечами и уклончивым ворчанием. Иногда его отстраненность простиралась до того, что он зарывался между страницами тома стихов, пока остальные болтали не по годам. Теперь я задавался вопросом, были ли эти асоциальные тенденции предупреждающим знаком грядущих событий.
Это была пятница — день, который я провел в кампусе. Я изучал данные тестов в своем временном офисе, когда услышал стук, тихий и неуверенный.
За то время, что мне потребовалось, чтобы добраться до двери, он отступил в коридор и теперь стоял, прижавшись к стене, словно пытаясь уйти в штукатурку. Ему было почти тринадцать, но хрупкое телосложение и детское лицо делали его похожим скорее на десять. Он был одет в сине-красную полосатую рубашку для регби и грязные джинсы, а в руках он сжимал сумку для книг, набитую так, что швы разошлись.
Он распустился. Его черные волосы были длинными, а челка подстрижена прямо, как у принца Валианта. Глаза были цвета сланца — черника, плавающая в молоке, — и слишком большими для лица, которое было мягким и круглым и не сочеталось с его тощим телом.
Он переступил с ноги на ногу и уставился на свои кроссовки.
«Если у вас нет времени, забудьте об этом», — сказал он.
«У меня полно времени, Джейми. Заходи».
Он прикусил верхнюю губу и вошел, напряженно отступив назад, когда я закрыла дверь.
Я улыбнулся и предложил ему сесть. Офис был маленьким, а выбор ограниченным. По другую сторону стола стоял заплесневелый, изъеденный молью зеленый диван фрейдистского винтажа, а перпендикулярно ему — поцарапанный стул со стальным каркасом. Он выбрал диван, сел рядом со своей сумкой и обнял ее, как любовницу. Я взял стул и оседлал его задом наперед.
«Что я могу для тебя сделать, Джейми?»
Его взгляд устремился вдаль, осматривая каждую деталь комнаты, и наконец остановился на таблицах и графиках, загромождавших поверхность стола.
«Анализ данных?»
"Это верно."
«Что-нибудь интересное?»
«На данный момент это просто цифры. Пройдет некоторое время, прежде чем проявятся закономерности, если они вообще есть».
«Не слишком ли это редукционистски, не правда ли?» — спросил он.
«Каким образом?»
Он повозился с одним из ремней на сумке для книг. «Знаете, постоянно нас проверяют, сводят к числам и делают вид, что числа говорят правду».
Он наклонился вперед искренне, внезапно став напряженным. Я еще не знал, зачем он пришел, но был уверен, что не для обсуждения исследовательского проекта. Стук в мою дверь потребовал немало смелости, и, без сомнения, за этим последовал прилив амбивалентности. Для него мир идей был безопасным местом, крепостью против навязчивых и тревожных чувств. Я не пытался штурмовать крепость.
«Как так, Джейми?»
Одну руку он держал на сумке с книгами, а другой махал, словно вымпелом в шторм.
«Возьмем, к примеру, тесты на IQ. Вы делаете вид, что результаты что-то значат, что они определяют гениальность или что там еще мы должны быть.
Даже название исследования редукционистское. «Проект 160». Как будто тот, кто не набрал сто шестьдесят баллов по тесту Стэнфорда-Бине, не может быть гением?
Это довольно отстойно! Все тесты предсказывают, насколько хорошо кто-то будет учиться в школе. Они ненадежны, культурно предвзяты и, согласно моим данным, даже не так уж хороши в прогнозировании — точность тридцать, может быть, сорок процентов.
Вы бы поставили деньги на лошадь, которая приходила в трети случаев?
С таким же успехом можно использовать доску Уиджа!»
«Вы провели некоторое исследование», — сказал я, сдерживая улыбку.
Он серьезно кивнул.
«Когда люди что-то делают со мной, мне нравится понимать, что они делают. Я провел несколько часов в психиатрической библиотеке». Он посмотрел на меня с вызовом. «Психология — не такая уж наука, не так ли?»
«Некоторые аспекты менее научны, чем другие».