Мы обсуждали бихевиоризм полтора часа. Когда я проголодался, я спросил его, не хочет ли он чего-нибудь поесть, и он кивнул. Мы вышли из офиса и пошли через кампус к Coop. Между набитыми ртами чизбургера и глотками Dr Pepper он поддерживал диалектику, последовательно переходя от темы к теме, нападая на каждую, как будто это был враг, которого нужно победить. Его ум был потрясающим, поразительным в своей способности добывать шлаковые кучи данных и выходить с существенными крупицами. Как будто его интеллект обрел собственную идентичность, независимую от детского тела, в котором он был размещен; когда он говорил, я перестал осознавать его возраст.
Его вопросы обрушились на меня, быстрые и язвительные, как град. Казалось, он едва успевал усвоить один ответ, как тут же формировалась дюжина новых линий расследования. Через некоторое время я начал чувствовать себя как воскресный отбивающий, столкнувшийся с
Машина для подачи мяча взбесилась. Он еще несколько минут стрелял, а затем так же внезапно, как и начал, закончил разговор.
«Хорошо». Он удовлетворенно улыбнулся. «Теперь я понял».
«Отлично», — сказал я и устало выдохнул.
Он наполнил половину своей тарелки кетчупом и потащил кучу размокшей картошки фри через алое болото. Запихивая ее в рот, он сказал:
«Вы довольно умны, доктор Делавэр».
«Спасибо, Джейми».
«Когда вы были ребенком, вам было скучно в школе?»
«По большей части. У меня было несколько учителей, которые вдохновляли. Остальные были довольно забываемыми».
«Большинство людей. Я никогда толком не ходил в школу. Не то чтобы дядя Дуайт не пытался. Когда мне было пять, он отправил меня в самый снобистский частный детский сад в Хэнкок-парке». Он ухмыльнулся. «Через три дня семестра стало ясно, что мое присутствие», — он передразнил напыщенную школьную учительницу, — « расстраивает других детей ».
«Могу себе представить».
«Они делали упражнения на готовность к чтению — сопоставление цветов, изучение алфавита и тому подобное. Я думал, что это отупляет, и отказался сотрудничать. В качестве наказания они поставили меня в угол одного, что было вовсе не наказанием, потому что мои фантазии были потрясающим развлечением.
Тем временем, я раздобыл старую книгу в мягкой обложке « Виноград Wrath , которую кто-то оставил дома. Обложка была действительно интересной, поэтому я взял ее и начал читать. Большая часть была довольно доступной, поэтому я действительно увлекся ею, читал в постели ночью с фонариком, прятал ее в коробке для завтрака и брал с собой в школу. Я тайком прочитывал несколько страниц во время перекуса и когда меня загоняли в угол. Примерно через месяц, когда я был уже на полпути к книге, эта сука-учительница нашла ее.
Она впала в ярость, вырвала книгу у меня из рук, и я набросилась на нее — била, кусала, настоящая драка. Они позвали дядю Дуайта, и учительница сказала ему, что я гиперактивная, у меня проблемы с дисциплиной, и мне нужна профессиональная помощь. Я вскочила, обвинила ее в воровстве и сказала, что она притесняет меня так же, как притесняли рабочих фермы. Я до сих пор помню, как у них отвисли челюсти — как у роботов, которые сошли с ума. Она сунула мне книгу и сказала: «Читай!» — как нацистский штурмовик, приказывающий заключенному маршировать. Я прожужжала пару предложений, и
Она сказала мне остановиться. Вот и все — больше никакого детского сада для Мастера Кадмуса.
Он высунул язык и слизнул кетчуп с нижней губы. «В любом случае, вот и все школьные дни». Он посмотрел на часы. «Упс. Мне пора вызывать машину». И с этими словами он уехал.
После этого визиты по пятницам днем стали регулярными, плавающая игра в кости с идеями в качестве игральных костей. Мы разговаривали в офисе, в читальном зале для выпускников, за фастфудом в Coop и во время прогулок по тенистым дорожкам, которые опутывали кампус. У него не было отца, и, несмотря на опеку дяди, он, казалось, мало понимал, что значит быть мужчиной. Когда я отвечал на бесчисленные вопросы о себе, все они были сформулированы в жадно-наивной манере иммигранта, ищущего крупицы информации о новой родине, я знал, что становлюсь его образцом для подражания. Но расспросы были односторонними: когда я пытался прозондировать его личную жизнь, он менял тему или издавал молниеносную атаку неуместных абстракций.
Это были плохо определенные отношения, не дружба и не терапия, поскольку последнее подразумевает контракт на помощь, а он еще не признался в существовании проблемы. Да, он был интеллектуально отчужден, но такими были большинство детей на проекте; отчуждение считалось общей чертой тех, кто находился в космическом диапазоне интеллекта. Он не искал помощи, хотел только говорить. И говорить. О психологии, философии, политике, литературе.